Александр Николаевич Афанасьев 
СССР-2010

Враг у ворот. Фантастика ближнего боя – 

«Александр Афанасьев. СССР-2010»: Эксмо; Москва; 2017
ISBN 978-5-699-91561-3
Аннотация

В этом мире Советский Союз не развалился в декабре 1991-го на 15 осколков и дожил до III тысячелетия. Москва, Киев и Ташкент по-прежнему в одной стране и под одним флагом. А еще СССР остался могучей технологической державой и по праву спорит за экономическое лидерство с США. Вот только не надо думать, что в этом мире нет у Союза никаких проблем, а сотрудники КГБ изнывают от безделия. Никак не окончится афганская война, неспокойно на Балканах, да и на собственной территории. Чего стоит чудовищный теракт, который устроил Осама Бен Ладен в Ленинграде! А значит, у капитана Александра Васнецова и его коллег работы, к сожалению, непочатый край…

Александр Афанасьев
СССР-2010

ISBN 978-5-699-91561-3
© Афанасьев А., 2016
© ООО «Издательство «Эксмо», 2016

* * *

Будь мужествен, и будем  твердо стоять за  народ наш и за города Бога нашего , и Господь пусть сделает, что ему угодно.
Цар. 3:18 

Невидимый фронт, мы – солдаты твои,
Невидимый фронт – ни секунды покоя,
Невидимый фронт – дни и ночи мои,
Невидимый фронт стал моею судьбою.
Невидимый фронт…
Невидимый фронт 
Александр Маршал 

1990 год. Год развала СССР. Год, который изменил очень и очень многое… 
Перестройка идет уже пятый год – но все более очевидно, что впереди даже не тупик. Впереди – катастрофа. 
Никакого плана перестройки нет – удивительно, но даже на пятый год ее проведения никто не знает, что это такое, чем это должно закончиться, какие цели поставлены и как их планируется достичь. Есть только речи Горбачева – генсек говорит много и ни о чем. Точнее, говорит-то он о правильных вещах – но вещи эти откровенно наивные, а самое главное – слова не переходят в решения и действия. Страна давно живет своей жизнью, и жизнь эта все хуже и хуже. Бюджет не исполняется. На полную мощность включен печатный станок. По всей Европе прокатывается череда так называемых бархатных революций – союзники один за другим уходят, рушится созданное после 1945 года стратегическое предполье, не позволяющее вновь свершиться трагедии сорок первого, предполье, за которое было уплачено жизнями двадцати шести миллионов. Последнее грозное предупреждение – события в Германии: Горбачев вместе с Хоннекером принимал ноябрьский парад, но уже через несколько дней восточные немцы начали громить Берлинскую стену. Людям не нужно было счастье в далеком будущем – людям был нужен полный холодильник здесь и сейчас. А с этим было все больше проблем. 
Из команды Горбачева уходит Рыжков – премьер-министр, во многом на совести которого разворачивающаяся в стране экономическая катастрофа. Именно он всего лишь несколькими, не до конца продуманными законами – «О предприятии», «О кооперативах» – полностью дезорганизовал советскую экономику, подрубил основные каналы наполнения бюджета. Стартовал мощный процесс легализации теневой экономики – если раньше подпольный кооператив работал на станках советского предприятия после выполнения плана, толкая тайно изготовленную продукцию налево, то теперь кооператив становился сбытовым и начинал реализовывать ВСЮ продукцию, произведенную заводом, втридорога. Это был уникально прибыльный бизнес – никаких налогов, никаких вложений в бизнес – все это за счет государства. Ты просто брал вещь по госцене, а продавал по той, по какой позволял рынок. Дефицит задирал цены вдвое, втрое от государственных. Миллионерами становились за несколько месяцев. 
Продолжалось нарастание межнациональной напряженности на окраинах. Карабах, Приднестровье, Абхазия – с экранов эти ранее мало кому известные названия звучали все чаще. В трех прибалтийских республиках и вовсе народные фронты перехватили власть у законных органов власти этих республик. Местные советы, обкомы, республиканские обкомы бездействовали, не зная, как быть дальше, а из Москвы никаких внятных указаний не поступало. Горбачев метался между необходимостью принимать жесткие, возможно, кровавые меры и необходимостью сохранять реноме демократического лидера, реформатора, которое давало ему ощутимые (нематериальные) дивиденды на Западе. Но кровь уже лилась сама по себе – оставшиеся верными Союзному правительству Рижский и Вильнюсский ОМОНы вступали во все более агрессивную конфронтацию с собственными министерствами, нашпигованными сторонниками независимости. 
Разворачивалось и противостояние между союзной и российской властью. РСФСР – впервые за все время нахождения в составе СССР – имела сильные и самостоятельные органы власти. Председателем Верховного Совета РСФСР был избран человек, для Горбачева совершенно неприемлемый – его личный враг, Борис Николаевич Ельцин. Парадоксально, но его избранию способствовал сам Горбачев: все соперники Ельцина, которые имели шанс занять кресло Председателя Верховного Совета РСФСР, были сторонниками «ортодоксальных коммунистов», группировку которых в Политбюро возглавляя Егор Лигачев. У сторонников же перестройки имелся лишь Борис Ельцин. Понимая, что Ельцин никогда не станет работать на него, Горбачев с ближайшими соратниками начал готовить план разделения России на несколько крупных союзных республик, чтобы ни одна из них не имела такого веса, чтобы на равных спорить с Центром. А.Н. Яковлев, советник Горбачева, предлагал еще более радикальное решение – не только разделить РСФСР с отделением Сибири, Урала и Дальнего Востока, но и повысить статус автономных республик до союзных, разделив Россию не на пять-семь, а на двадцать частей. Но этому уже резко воспротивились Украина, имеющая в своем составе Крым, и Узбекистан с его Каракалпакией…. 
Заговорили о созыве чрезвычайного съезда КПСС, на котором консервативная верхушка КПСС во главе с Лигачевым должна была расправиться с Горбачевым и избрать нового Генерального секретаря. После чего планировалось ввести на всей территории страны режим чрезвычайного положения… 
Понимая всю свою уязвимость, Горбачев идет на один из немногих в своей жизни решительных шагов. Он объявляет вместе с референдумом о сохранении СССР первые в истории всенародные выборы президента СССР. И идет на них не от КПСС, а как народный депутат Верховного Совета СССР, то есть фактически как беспартийный кандидат. 
И это становится его последней ошибкой. Во втором туре голосования выборы выигрывает Борис Николаевич Ельцин, становясь первым в истории всенародно избранным президентом СССР. Противостоящий ему Горбачев набирает во втором туре унизительные двадцать восемь процентов голосов. 
С этого момента и начинается новейшая история Советского Союза. 
Борис Ельцин, пришедший к власти на волне во многом необоснованных любви и доверия избирателя, фундаментально отличается от Горбачева. Если Горбачев интеллигентен, то Ельцин откровенно груб и даже хамоват. Если Горбачев уповает на коллективное решение, а часто вообще не принимает никаких решений, то Ельцин по натуре самодур с задатками царя. Все решения он принимает сам, делает это охотно, мгновенно, часто никого не слушая. Огромным плюсом Ельцина является его почти нечеловеческая интуиция, позволяющая ему принимать верные решения в условиях бардака и отсутствия информации. Среди своих ходит легенда о том, как самолет первого президента СССР попал в грозу, и Ельцин, будучи изрядно навеселе, указал единственно верный путь по карте, как обойти грозу – они полетели и обошли. Иной путь был бы чреват катастрофой. 
Ельцин не боится принимать жесткие решения, не боится он и крови. В отличие от Горбачева – он не продукт, а изгой коммунистической системы, а потому не боится расправляться с ней, и расправляться жестко. Есть у него еще один отработанный годами управленческого опыта прием: если не можешь ничего дать, дай свободу. Понимая, в каком состоянии находится советская экономика, он идет намного дальше, чем готов пойти Горбачев. Руководствуясь подсказками группы Гайдара, он проводит через Верховный Совет пакет законов о либерализации целых сфер советской экономики, а с девяносто первого года резко отпускает цены. Крики Лигачева на Политбюро о том, что в СССР есть люди, кто живет на пятьдесят рублей в месяц, его не волнуют. 
Противостояние с Политбюро заканчивается в девяносто третьем году. Попытка импичмента первого президента СССР через Верховный Совет – заканчивается штурмом здания отрядами спецназа, арестом большей части депутатов… 
Ситуация в экономике начинает выправляться к девяносто четвертому году. Шоковая терапия в сочетании с резкой либерализацией экономики и началом приватизации дают свои плоды – разворачивается масштабное частное строительство, на рынках и в кооперативных магазинах можно найти все необходимое. Тем не менее процесс перехода к рынку сложен – до тридцати процентов советских граждан проваливаются в нищету, до десяти процентов подскакивает безработица. 
Первый действительно серьезный рост в экономике был зафиксирован в 1997 году. А в 2003 году начала расти цена на нефть, положив начало пятилетке нефтяного бума. К 2010 году Советский Союз вышел на второе место по ВВП в мире после США. С небольшим отставанием шли Япония, Китай и Германия, если считать результаты конфедерации, а не ГДР и ФРГ по отдельности. 
Таким образом, в экономике перестройку можно было считать успешно завершившейся, хотя и немного не так, как предполагал ее начинатель. А вот в международных делах все было намного хуже. Лишившись стратегического предполья, СССР был зажат на континенте с одной стороны блоком НАТО, с другой – враждебным Китаем, с третьей – не менее враждебной Турцией, возглавляющей блок мусульманских стран. Потерявший свой блок и свой пул сторонников, СССР тем не менее был способен уничтожить США менее чем за час. И потому холодная война продолжалась… 

Начало. Ижевск, СССР. 17 апреля 2010 года

Проснулся я, как обычно, рано. Не могу избавиться от приобретенной на Востоке привычки вставать очень рано. Там встают для первого, еще ночного намаза, а начинают работать в шесть утра. Заканчивают в час дня из-за жары, потом – примерно до четырех – сон и вечером уже развлечения – кальян, кино, все дела. Выходной один – пятница…
Они совсем не такие, как мы.
Проснувшись, я не мог понять, где я нахожусь, вместо жесткой и узкой койки – кровать, вместо глиняной стены – обои. Потом я понял – дома. Я – дома. В своем новом доме. К которому я еще не привык…
Квартира была кооперативная, ельцинка. Я ее купил на «боевые» – советнические деньги, которые заработал во время спецкомандировок в жаркие страны. Ну и… свои добавил, конечно. Ельцинка – это промежуточный вариант между нормальной квартирой и брежневкой, их строили в девяностые, когда Ельцин, для того чтобы связать необеспеченную денежную массу, которую до этого навыпускали, издал серию президентских декретов, по одному из которых отменялось большинство ограничений в сфере строительства, и в эту отрасль допускался частник. Собственно, шабашник был в строительстве всегда, просто Ельцин, сам профессиональный строитель, это узаконил. Ну и разрешили кооперативы без ограничений, частные строительные компании, на селе сняли ограничения по метражу и этажности частных жилых домов – строй хоть три этажа. В итоге – начали строить вот такие вот чудеса – девяносто квадратов жилой площади, кухня шестнадцать, лоджия десять, при этом низкий потолок, тесный и раздельный санузел, еле живой лифт и слышно всех соседей – на звукоизоляции сэкономили. Строили кооперативщики специально для озверевших от тесноты советских граждан, которые тогда хватали любое жилье, которое было, решали квартирный вопрос явочным порядком. Главное, тогда был метраж, больше ни на что не смотрели. Ну и кухня, чтобы не толкаться. Потом немного поутихло, потом разработали унифицированные серии, ими сейчас «Аэропорт-2» застраивают – там потолки два и восемь, подземная парковка, как в загнивающем капитализме. А эти стали продавать по дешевке – вот я и купил, благо деньги были. Мне одному много не надо.
Ладно, пора вставать.
Поколотив вместо намаза мешок и поработав на тренажерах (у меня их три, одна комната целиком ими заставлена – живу-то один), пошел в душ. Вода опять еле теплая… ну что это такое? Право слово. Хотя…
В Афганистане хорошо, если была такая…
В прошлом месяце мне исполнилось тридцать пять лет – десять лет до предельного срока, но так мне до пенсии год остался. По итогам третьей афганской спецкомандировки мне подвесили подполковника, хотя я точно знаю, что есть в штабе кое-кто, кто голову отдаст за то, чтобы я навсегда остался капитаном. Но звания для меня, скажем, дело не такое важное. Если бы я хотел быть генералом, то устроился бы в первый отдел «Ижмаша», там все сотрудники действующие, и с присвоением званий проблем никогда не было. Но скучно там. Скучно.
Имен у меня много. Афганцы меня звали рафик Искандер, ливийские спецназовцы просто – Аль-Ах. Вооруженная оппозиция в Афганистане называла меня Джинном и давала за мою голову сто тысяч долларов США. Видимо, такие аналогии у них возникли потому, что и я, и вся моя группа знали арабский и могли сойти за душманов – наемников из стран северной Африки или Персидского залива. В документах, которые хранятся в сейфе начальника отдела кадров УКГБ по УАССР, стоит имя Александр Васнецов, но оно тоже фальшивое. Его я получил на первой неделе обучения, когда нам приказали за один час придумать себе новое имя, желательно взятое из литературы, чтобы запоминать было проще. Кто-то брал фамилию и имя героев произведений, а я взял фамилию известного русского сказочника Васнецова. Зачем? Затем, что сказка ложь, да в ней намек – добрым молодцам урок. Это у меня хобби такое – я читаю русские сказки. И на самом деле там больше мудрости, чем кажется на первый взгляд.
Вода стала еще холоднее. Что и неудивительно, мы мучаемся с этим не первый год. Из-за дерегулирования строительного комплекса – жилье строится намного быстрее, чем инфраструктура. Но думаю, это лучше, чем ютиться на тридцати метрах всемером.
Завтрак мой прост – кофе, заваренный еще вчера, и лепешка. Лепешки я покупаю у Сейфулло, переехавшего сюда таджика. У него небольшая пекарня на Ленина, и туда ходит полгорода. Даже простая лепешка получается вкуснее, чем буханка хлеба с хлебокомбината…
Вряд ли Сейфулло подозревает, кому он продает эту лепешку. У многих таджиков с той стороны родственники…
Утро обещает быть добрым…
На работу я пойду, конечно же, пешком – погода хорошая, чего париться в автобусе. Время есть… старый Ижевск – город относительно небольшой, многие пешком на работу ходят – например, не раз видел идущего на работу Михаила Евгеньевича Драгунова, он в центре живет, у шестьдесят восьмой школы.
О… кажется, начинаю государственные тайны выдавать.
В самом засекречивании и конструкторов, и разработок я не вижу ничего, кроме бреда. Все равно мы с «Абаканом» и Унифицированным комплексом идем впереди американцев, сколько бы они ни вылизывали свою «М4». В более крупном калибре мы тоже впереди – «Барретт», с его сдвигающимся стволом не конкурирует со «Взломщиком», дающим минутные группы, а «КОРД» – даже нет смысла сравнивать с «М2», которому вот-вот исполнится сто лет со дня принятия на вооружение. Возможно, имело когда-то смысл секретить средний калибр – НАТО и близко не имеет такого на вооружении, полуавтоматическая винтовка калибра 9x72 и пулемет под тот же патрон, который запросто выбивает духов от тысячи и далее метров, но теперь-то какой смысл, если мы их продаем и на выставках выставляем. Но тем не менее секретят. И самый бред в том, что этим занимаюсь и я в том числе.
Сейчас я прикомандирован как раз к первому отделу «Ижмаша». По документам я там числюсь инспектором, но по факту решаю две задачи. Первая – отработка антитеррористической защищенности громадной территории основной площадки «Ижмаша», включающей в себя МСК-11, МСК-12, МСК-13 и МСК-14, а также «Ижсталь». А защищать есть чего, учитывая наличие там оружейного конструкторского бюро, ракетного конструкторского бюро, бюро, занимающегося совместно с Казанью и ИжГТУ ударными БПЛА, и конструкторское бюро, занимающееся управляемыми артиллерийскими снарядами и головками самонаведения для авиабомб. Вторая – работа совместно с ижмашевскими стрелковыми КБ по модернизации старых образцов и запуску новых. Все-таки реальный опыт работы с оружием, в том числе в Афганистане, бывает не лишним. Хотя прислушивается ко мне в основном молодежь, зубры непробиваемы, их только директор по качеству – Гольдман Павел Яковлевич – расшевелить может. Тот за три рекламации в квартал лишает квартальной премии, за пять ставит вопрос о снятии начальника цеха…
Ижевск – город, расположенный на холмах. Чем-то он напоминает мне Дамаск, хотя улицы чище, и простора на них больше, но в Дамаске так же холмисто. Я выхожу на улицу Ленина, мельком отмечаю, что в «Октябре» очередная серия «Унесенных смертью» – вон, перед кассами уже стоят. Дальше – крутой спуск вниз, недавно вымощенная дорога у ФЗУ № 8 – и ты выходишь на плотину и Дерябинскую набережную. Слева – кованая решетка старого заводского корпуса и сам корпус тысяча восемьсот второго года постройки, слева – недавно переделанная набережная и пруд с чайками, на той стороне пруда виднеются облицованные синим стеклом купола ЭМЗ – секретная электроника и зенитно-ракетные комплексы, их дочка – собирает игровые приставки «Компаньон», уже шестая версия вышла. Еще дальше – строящийся мост через пруд, он выходит как раз на эстакаду у МСК-14 и после его завершения должен сильно разгрузить старый центр города, в частности – узкую Максима Горького. Ну и то, на что я стараюсь не смотреть – тридцатидвухэтажное одоробало торгово-делового центра «Ижевск», выстроенного у самого пруда и неповторимо испоганившего весь вид города с воды. Его поставили в начале нулевых, на излете бума частного строительства, когда государство начало наводить порядок, но дело было сделано. Самое высокое здание Ижевска на сей день, на мой взгляд, и самое уродливое. Внизу – конторы, сверху – гостиница с высотными номерами. Они не пустуют – вид там действительно хороший.
Город меняется, это видно на глазах. Когда я уезжал, уже был, а стройка метротрама и вот эта вот треклятая гостиница, но еще не строили мост, не застраивали «Аэропорт-2» и не расширяли автозавод. И хочется верить, что все будет хорошо…
Почему я все это вам рассказываю? Ну, во-первых, надо же чем-то заняться, пока иду. Во-вторых, я люблю свой город. Я в нем вырос, хотя корни моей семьи не здесь. И я продолжаю его любить, несмотря на то что побывал в разных местах – от Танжера до Кабула, включая Дамаск, Багдад, Триполи, Могадишо и еще много разных мест.
Справа – старая проходная, слева – здание пожарной части, по транспорту около нее можно увидеть, кто приехал. Директорской «Вольво» еще нет, а вот старая черная «Татра», на которой ездил еще Белобородов, – на месте. Значит, Степан Петрович Белоусов, полковник госбезопасности и начальник первого отдела «Ижмаша», прибыл на работу. Идти к нему сейчас смысла нет – не пришел в себя после вчерашнего…
Да, попивают. Тут их четверо было, но благодаря тому, что «Ижмаш» большой – нынешний генеральный Иван Степанович Кольцов разогнал собутыльников по разным углам, кого на автозавод, кого на металлургический, аж на Воткинское шоссе. Но Белоусов пить не прекратил. Это уже клиника.
Впрочем… год до пенсии, ничего уже не нужно. Лошадь стоит посреди борозды – ей до звезды, а мне тем более до звезды. Пару дней назад я положил в рюкзак несколько кирпичей и ночью легко проник на территорию со стороны эстакады на МСК-14. Отчет об этом в Москву пока не ушел…
Иду дальше. Мне – на пятую, «угольную» проходную, оттуда сотня метров, и новый корпус оружейки. Вечером еще надо…
Оп-па…
Машину начальника УКГБ по УАССР, генерала госбезопасности Кружилина не заметить невозможно – это «четыреста двадцатый» «мерс». Точно такой же возит председателя ПГУ КГБ. Где Кружилин взял такую тачку – непонятно, скорее всего, в ГДР. Еще непонятнее, почему его еще не сожрали…
Кстати, интересно, как сам Кружилин здесь оказался – целый генерал-лейтенант. Республика маленькая, здесь потолок – полковник, максимум генерал-майор. А его сюда с центрального аппарата сослали в этом звании.
Иду к машине, вышколенный порученец молча распахивает передо мной дверь. Молча сажусь. «Мерс» величаво разворачивается на стоянке под угрюмыми взглядами гегемона, стоящего перед проходной. Там восемь ручьев, но работают максимум три. Как всегда…

«Мерс» ласточкой взлетает на крутую горку у ФЗУ, с резкими звуками крякалки выходит на Максима Горького и тут же уходит на Советскую. Здание УКГБ совсем рядом, оно на перекрестке Советской и Пушкинской, величавая четырехэтажка сталинского стиля. Когда генерал Кружилин заступил на должность, он приказал отремонтировать ворота, которые дают возможность въезжать прямо во внутренний дворик здания, и он единственный пользовался этим входом, точнее, въездом. Нарушая правила, мы уходим туда с встречки, машины пропускают. Красный на специальном светофоре меняется на зеленый…
– Прошу за мной…
Поднимаемся наверх. Красный ковер на полу, какие-то детские рисунки на стенах, аккуратно взятые в рамочки. Ага… похоже, генеральский этаж. Тут же сидит спецсектор, он отвечает за все дела, связанные с погранвойсками КГБ. Теперь, после Парижских соглашений, под погранвойсками КГБ понимается спецназ. Наши дипломаты протащили под видом погранвойск формирование трех дивизий спецназа…
– Прошу…
Ну, да… конечно…
– Михаил Ефимович.
– Саша…
Михаил Ефимович Янкель – личность почти легендарная. Еврей, полковник ПГУ КГБ, личный друг Саддама Хусейна и Муаммара Каддафи, кавалер иракской медали Мужества. Ставил разведку во многих странах Востока. Он никогда не служил в армии, его отец был дипломатическим работником, и Михаил Ефимович все детство провел на Востоке, выучил языки. Он закончил МИМО, Московский институт международных отношений, и дважды пытался уйти из разведки, но каждый раз возвращался. Со службы непросто уйти…
– Салам алейкум.
– Ва алейкум ас салам…
В кабинете, кроме нас, никого. В подстаканниках, помнящих еще Берию, остывает густой, как деготь, чай…
– Как живешь?
– Норм…
– Не женился еще?
– Пока нет…
– Напрасно. Аллах велел создавать семьи, коли есть возможность их содержать…
Янкель – уникальный человек, помимо прочего – он нелегально год отучился в университете аль-Азхар в Каире, если бы узнали, кто он, то отрезали бы голову. Он неоднократно встречался с лидерами отрядов душманов в Афганистане, вел богословские споры, а однажды заставил устыдиться преподавателя богословского факультета Кабульского университета. В Афганистане у него тоже была кличка – шурави иблис, русский дьявол. Хотя он был евреем, для душманов мы все были шурави…
– Я не могу содержать семью. Все деньги на квартиру потратил…
Смех. Неспешный разговор. Все как и положено на Востоке. Я понимаю, что это тоже проверка.
Что-то произошло…
– Саша, ты помнишь такого Мохаммеда Юсефа?
– Помню.
– И что, о чем думаешь?
– Язык хорошо подвешен.
Янкель отхлебывает чай:
– Ты лично знал его?
– Да. Но с ним работал ХАД, не мы. Мы его передали ХАДу по договоренности, когда сворачивали легальную резидентуру.
Да… я его знал. Афганистан многое изменил… если до Афганистана было четкое деление на добывающих офицеров и силовое прикрытие – спецназ, то Афганистан поломал все схемы. Попробуйте, например, безопасно встретиться с агентом в госхозе на границе с Пакистаном, где до обеда власть наша, а после обеда – духов. Именно для таких целей был создан «Каскад», агентурно-боевое подразделение, в котором были собраны опера областных и республиканских УКГБ, прошедшие диверсионную школу в Балашихе. Этакая современная реинкарнация СМЕРШа. «Каскад» располагался в разных провинциях Афганистана, мне в первую ходку довелось хлебнуть лиха в Джелалабадском. Да… это там, где Хост под боком и про который бытует поговорка: «Если хочешь пулю в зад – поезжай в Джелалабад». Но как-то выжили, выдюжили среди снайперских пуль, мин, итальянок и желтухи, которая косила почище любой мины. Именно там я получил первое свое ранение и первую свою награду…
– Он способен на что-то серьезное?
Я покачал головой:
– Нет.
– Уверен?
– Сто.
– Почему?
– Однажды, – начал вспоминать я, – он оказался в медресе Махмадия, на той стороне границы. Там были люди из группировки Халеса. Юсеф стал поучать всех, потом он начал говорить, что знаком лично с каким-то крутым шейхом. Один из банды Халеса был душманом из Саудовской Аравии, он начал спрашивать Юсефа по каким-то там фетвам этого шейха, и быстро выяснилось, что все разговоры о личном знакомстве с шейхом – вранье. Ему дали конкретных п…лей, прилюдно, и выгнали из медресе, с тех пор он предпочитает вести джихад языка в Интернете. За ним ничего нет, даже нормального религиозного образования, он балабол. Если бы не слава его старшего брата, его давно бы прирезали.
Янкель кивнул.
– Что-то произошло, Михаил Ефимович?
– Произошло, Саша. Надо ехать…

В аэропорту нас ждал легкий транспортник «Грач», переделанный в административный, с девятиместным роскошным салоном – генеральский самолет, как его называли. Пока мы летели над Среднерусской равниной, неспешно проматывая леса, озера, поля, железные дороги и города в мутном кинопроекторе окна, Янкель рассказал остальное…
– Четыре дня назад Юсеф вышел на наших людей в Сараево.
– В Сараево?!!
Янкель нетерпеливо показал рукой, не перебивай.
– Да, в Сараево. Он был сильно испуган, сказал, что ему нужно укрытие в обмен на информацию. Мы решили проверить, сам знаешь, спешка хороша только при ловле блох. Попросили его дать какую-то проверяемую информацию, полезную нам. Он дал, мы проверили. Информация подтвердилась. Тогда мы послали группу эвакуаторов, чтобы вытащить его. Связь с группой пропала вчера…
Ясно…
Спешка действительно хороша лишь при ловле блох, я это знал хорошо – об этом мне напоминают шрамы от осколков. Минно-взрывную травму я получил во дворе нашей виллы в Джелалабаде – один из информаторов на очередную встречу с нами надел пояс шахида. Меня спас Володя Гогоберидзе, сам того не желая, просто оказался между мной и эпицентром взрыва. Хоронили его в закрытом гробу…
Интересно, как Юсеф оказался в Сараево? Сараево – это вообще больная тема, остаточные последствия развала Югославии – страны, которая, возможно, была не идеальной, но давала возможность как-то существовать в мире народам, на руках которых немало крови друг друга. Выделение Хорватии поддержали все, в том числе США и ФРГ. ФРГ получала через дружественную «Кроатию» выход в Средиземное море. Тут же начали выходить и остальные, последовала драка за сербские анклавы и драка за Боснию и Герцеговину, в которой сыграла роль третья сила – мусульмане. Мы на дыбы встали уже тогда. Потом из-за пирамид началась дестабилизация Албании, произошла попытка отторжения от Сербии Косово. У нас ухудшение отношений с США началось еще с Боснии, в Косово чуть дело не дошло до войны. В итоге произошел свое-образный размен – сильно обкорнанное Третье союзное государство признало Хорватию, Словению, США отказались от поддержки албанских бандитов УЧК, а в сильно фрагментированной Боснии и Герцеговине был принят компромиссный вариант. Он предусматривал создание конфедерации анклавов по типу Швейцарии и формирование не одного, а целых трех правительств – сербского, хорватского и мусульманского. Забыли, правда, о том, что в БиГ нет банков, сыра, часов, и вообще нет практически ничего. Большего бреда – три правительства в и так не богато живущей территории – и придумать было сложно. Но это позволило прекратить безумную осаду и бомбежку Сараево, некогда столицы зимних Олимпийских игр, и вообще хоть как-то стабилизировать ситуацию. Югославия же, видимо, стала прологом новой холодной войны…
Теперь безумие тогдашних «веселых деньков» немного улеглось, но Албания и Босния с Герцеговиной стали воротами для исламского джихада в Западную Европу. Когда в аэропорту Загреба приземлялись иранские «Боинги-747», привозя по шестьдесят тонн оружия и снаряжения (операцию югославского спецназа в аэропорту Загреба включили в учебники), всем было все супер, и США, и немцам с их военной разведкой МАД, которая контролировала этот канал и тоже поставляла оборудование бывшей армии ГДР в зону конфликта.
А теперь в Москву то бундес-канцлер приедет, то президент Франции, а восточноевропейские страны с их проамериканской позицией уже не вызывают ничего, кроме головной боли. А ведь как радовались-то, когда ОВД рухнул. Свобода!
Свобода, твою мать…

В Жуковском техники заканчивали последние проверки черного, покрытого частично поглощающей излучение локаторов краской, обвешанного антеннами «Ан-70». Ребята закидывали в салон снарягу, я вскинул руку в знак приветствия, и мне ответили тем же. Рядом с темно-зеленым, скорее всего бронированным «базиком» стоял знакомый «Пежо». Это машина генерал-майора Литвиненко, начальника главка спецназа КГБ. Я его знаю лично, потому что во время первой командировки в Афганистан он командовал «Каскадом-1».
Подошел, поприветствовал по всей форме.
– Товарищ генерал-майор…
– Времени нет. Документы подпиши, и на борт. Давай, давай…
Делать нечего. Пошел разыскивать, где мне документы подписывать. Ага, вон. Паша Станкевич с планшетником стоит, смотрит, как бы чего не украли. Арбатский военный округ, твою мать…
– Шолом, Паша…
Паша дернулся. Мама у него… короче, на пятую ногу он хромает весьма ощутимо. Я не антисемит, у нас в группе были евреи, один с Одессы был парень, подорвался. Вопрос не в национальности. А вопрос в том, что в армию идут воевать – или я чего-то в жизни не понимаю…
– Попрошу…
– Ладно… где мне подписать?
Паша потыкал в экран и со скрытым злорадством в голосе объявил:
– Прошу простить, товарищ подполковник, но лететь вы не можете. У вас взыскание по партийной линии…
Баба с возу, кобыле легче.
– Паш, ты это Литве скажи, хорошо…
Интересно, стукнет или нет. В спецназе никто не пользуется фамилиями, все носят клички. Кличка должна быть такая, чтобы проговаривалась на одном дыхании. Генерала все звали Литва, хотя никаким литовцем он не был.
Пусть стучит…
Подошли к генералу, Станкевич объяснил ситуацию. Генерал скривился:
– За что?
– Проигнорировал партсобрание, не сделал на нем обещанный доклад.
Ага, здорово. С контузией докладывать самое то.
– О чем доклад то?
– Следование принципам демократического социализма как основа курса КПСС при Борисе Николаевиче Ельцине…
Генерал нехорошо взглянул на меня, потом сказал, как отрубил:
– Под мою ответственность.
– Есть. – Станкевич еще не достиг той степени просветления, чтобы спорить с генералом
Станкевич обратно побежал смотреть за матценностями, чтобы не стырили чего.
– Что? Все нарываетесь? С Интернета скачать не мог?
…
– Я вас, б… партконференции конспектировать заставлю, от и до. Пошел на борт. И только попробуй там облажаться…

Босния и Герцеговина. Дорога на Сараево. 19 апреля 2010 года

– Девятка – Осе, Девятка – Осе.
– На приеме.
– Прошли три коробочки, три коробочки.
– Принял. Что за коробочки?
– Белые «Ланды». Прошли на скорости.
– Принял…
Транспортник перекинул нас из Москвы в Одессу, там дозаправились и приняли на борт еще несколько человек, которым проще было добраться до Одессы, нежели чем до Москвы. Там же закатили на борт четыре наших пепелаца – бронированные «УАЗы» с эмблемами ООН, их там как раз бронируют. С Одессы тем же летно-подъемным средством добрались до базы в Батайнице, Югославия, и вышли на дорогу, ведущую в Сараево, некогда оживленную, а теперь – полупустую. Здесь нас должен был догнать сербский спецназ, у которого в операции был свой, собственный интерес. Белые «Ланды» – это, скорее всего, их машины. Об операции знает ограниченный круг лиц в военной разведке Союзного государства. Те, кому терять уже нечего…
Дорога красивая, горная. Я такие в Крыму видел, в Афганистане, около водохранилища – там виллы правительства и самых богатых людей стоят, рай, по местным меркам. С одной стороны горы, деревеньки, но европейские, не с глиняными хижинами и дувалами, а аккуратные, беленые домики, где-то и черепица красная на крышах – красота. Леса, мостящиеся на крутых склонах, горные поля. Вот жили люди и жили. Мы их югами называли, я помню студента, который у нас учился, он даже привозил оттуда кое-что, начиная от женских сапог и заканчивая порнокассетами, простите, на которые тогда из-за отсутствия Интернета был большой спрос. Конечно, проблемы есть у всех, история у всех разная, счеты друг с другом, но все это в прошлом. И из-за этого рушить страну?! Вот представьте себе, СССР развалился. И что будет? Это же… не знаю, что и будет, цензурно не выскажешь…
А сейчас? Пока ехали, насмотрелись – больше не надо. Люди на волах едут – это потому, что горючка дорогая. Двадцать первый век на дворе: нормально – нет?
Я стою слева от конвоя, лицом к движению. Еще левее от меня – отбойник и обрыв, если что, и прыгнуть можно, не разобьюсь, там деревья. Автомат под рукой, я специально прослабил ремень, чтобы подхватить, приклад плечом зажать – и огонь. Автомат не наш, из ФРГ – «НК416», как и у всех бойцов группы. Пулеметы тоже немецкие, как и снайперские винтовки. Во время нелегальной работы за рубежом запрещено использовать любое советское оружие и снаряжение, поэтому у каждого спецназовца есть комплект иностранного вооружения и снаряги. «Четыреста шестнадцатый» хорош чем – он хорош эргономикой, при этом у него приемлемая надежность, конечно, не неубиваемый «калашников», но все-таки. И у него компактный магазин, наш магазин на двадцать патронов по длине такой же, как их на тридцать. Казалось бы, мелочь, но если ты идешь в горы в Афганистане и несешь шестнадцать снаряженных магазинов – это уже не мелочь. В минусе, конечно, старый патрон и старая, известная уже лет пятьдесят схема. Это не Абакан, которым можно сбить духа на пятьсот-шестьсот метров…
Ага… вон они.
Мы поставили машины так, чтобы их не было видно с дороги – вылетаешь из-за поворота – и вот они, мы. Сербы – если это они – повели себя грамотно. Не стали тормозить, а наоборот, втопили и пронеслись мимо нас, и только потом стали тормозить. Три машины, как и объявлено…
– Готовность два, – негромко сказал я. Готовность два, по нашим понятиям, – оружие под рукой и снятое с предохранителя. Но не целиться. Готовность один – прицел в сторону предполагаемого источника угрозы и палец на спуске…
Из головной «Ланды» вышел здоровяк в краповом, как и у нас, у вэвэшников, берете, я посмотрел через небольшой монокуляр. Ага, есть…
– Готовность три…

Здоровяка звали Милош. Он учился у нас на ускоренных, трехмесячных курсах, когда до остатков Союзного государства дошло, что их рвать будут, по-взрослому рвать, и никого, кроме СССР, за спиной нет. У Милоша была очень приличная семья, и он рассказывал о секретном завещании Тито – сближаться с Западом и никогда не смотреть в сторону Москвы. Вот и сблизились…
От предложенной карты Милош отмахнулся.
– Оставь, я там все и так знаю.
– Что там?
– Раньше был кооператив, сельскохозяйственный, очень богатый. Торговали с Ближним Востоком.
– Теперь?
– Теперь не знаю. Мафия, наверное…
Мафия…
В распаде Югославии – и в наших проблемах в восьмидесятые – мафия сыграла очень большую роль. Здесь в свое время Тито, понимая, сколь глубоко засели в народе традиции бандитизма, заключил негласное соглашение с преступным миром – в Европе делайте что хотите, но здесь – вести себя тихо. Это было хуже преступления – это было ошибкой. В шестидесятые и семидесятые, и даже в восьмидесятые годы югославская организованная преступность делила Европу с сицилийской. С югославской мафией был связан Ален Делон, югославская мафия грабила банки, хозяйничала в Гамбурге, практически все видные полевые командиры времен Распада происходили из этой мафии. Но тут были сделаны две ошибки. Первая – мафия в Европе получила возможность контактировать с европейскими спецслужбами, в том числе с немецкими. Второе – мафия, в частности, хорваты получили возможность контактировать с заграничной оппозицией, со всеми этими усташами, которые разбежались по всему свету, ломанули в Испанию, в Канаду, опасаясь справедливого возмездия. Потом в конце семидесятых в каждой республике создали территориальные вооруженные силы – так называемые домобранские полки, с правом самостоятельно закупать оружие за границей. Зная историю Югославии, было бы странно, если бы при первых проблемах эти домобранские полки не напали на силы федерального центра. Так оно и произошло…
Мы прошли Сараево. Красивый город в горах, здесь есть даже небоскребы, такие, каких нет в Белграде. На стенах – следы от пуль и снарядов, не заделанные. Время намаза – одни прямо на тротуаре расстилают коврик и бьют лбом об асфальт, рядом идут девицы в мини-юбках. Мусульманки, что характерно. Вот такой вот тут ислам.
– Проблем тут у вас нет? – спросил я Милоша.
– Каких?
– Ну Аль-Каида…
– Были тут какие-то… – лениво ответил он, – чо-то там говорили про чистоту ислама. Их на пинках отсюда вынесли.
– Почему?
– Ну… как тебе сказать… ты и сам видишь. Я в этом городе рос. Могу тебе сказать на своем опыте – самые доступные девчонки были мусульманки. В христианстве секс – это грех. У нас, православцев, еще ничего, а вот у католиков с этим – мрак. Католички даже на танцы редко ходили. А у мусульман – никакого греха нет, все нормально… да что ты делаешь, скотина!
«Лендровер» резко тормознул, Милош высунулся из окна и начал поносить кого-то матом на своем языке.
Город. Странная смесь старинного и современного жилья, отметины от снарядов на стенах. Бойкая торговля – дуканы, совсем как в Афганистане, с коврами и кальянами. Шпили минаретов на фоне поросших лесом гор. Азан – клич муэдзина, на который большинству плевать, в том числе и мусульманам. Поток машин, тут же – мотоциклеты трехосные, ослы. Только хазарейцев с телегами, как в Кабуле, не видать…
– Кто тут сейчас миротворит?
– Датчане… – Милош добавил что-то нецензурное.
– А чего так?
– Трусы. Только по борделям ходят и кальян курят. С гашишем…

Машины мы бросили задолго до объекта. Выстроились афганским построением, с головным дозором, дальше тройками, с удалением на предел видимости. Тройка обусловлена чем – если нападение, то один может тащить в укрытие другого под прикрытием огня третьего. И сама по себе тройка имеет достаточную огневую мощь, чтобы обороняться минуту-две, пока не развернутся основные силы отряда.
– Один пулемет в голову, – командовал я, – второй в первую тройку. Третий ко мне. Снайперы в хвост. Мины тут есть?
– А то… – оптимистично сказал Милош, облачаясь из багажника своей «Ланды» – наверное, есть…
– Твою мать. Балу.
– Я.
– Пойдешь в голове.
– Есть….
– Смотреть по сторонам. Темп движения обычный. При обнаружении целей – доклад и работа. ПБСы примкнуть.
С предохранителей снять, патроны дослать – об этом я и не заикался. Тот, кто побывал в Афгане – по-иному не ходит.
Впереди – бывший кооператив, ныне превращенный в центр подготовки Аль-Каиды. По крайней мере, Юсеф так сказал, когда хотел, чтобы мы его забрали. Спутник подтвердил, что, скорее всего, так оно и есть….

Горы в Боснии и Герцеговине красивее даже Кавказских гор. Это я могу сказать точно.
Поросшие лесом неглубокие овраги сменяются обрывами по сто-двести метров, маленькие лоскуты полей и дороги, многие из которых в таком состоянии, что машина не пройдет, только осел. Здесь еще есть и железная дорога, проходящая через такие места, какие и слов не хватит описать. Здесь даже войны почти не было – не тот рельеф…
Понятно, почему выбрали нас – мы афганцы, привычные. Для нас – это почти что Хост, с его высокогорьем, солнцем, сухими, смолистыми соснами, такими же обрывами и жестокими перестрелками в лесу и между склонами, когда сначала ты стреляешь на десять метров, а через минуту на восемьсот. Столица провинции – одна немощеная улица и ряд домов вокруг нее, да дорогие джипы – Хост всегда зарабатывал, поставляя в Джелалабад и Кабул дрова, а дрова там на вес золота. Так что люди богатые, для них купить тот же «Барретт» на черном рынке в Пешаваре – не проблема. Там отбраковка происходит быстро и жестко. Либо ты учишься выживать и точно стрелять, либо возвращаешься грузом «двести».
Я, с группой из пяти человек и одним пулеметом, залег на дороге, ведущей к кооперативу. Остальные сербские спецназовцы и наши под командованием Моли сжимали кольцо вокруг бывшего кооператива.
– Моль – Кабану, – прошипело в наушнике.
– На приеме.
– Конкретная движуха, не меньше двух десятков духов. Три коробочки, две легковые и самосвал.
– К чему движуха?
– Не пойму. Вроде валить готовятся.
Это плохо…
– Доложи готовность.
– Пять минут.
– Принял. Атака по готовности. Держим тропу.
– Принял.
– Пулемет налево, – прошипел я, – духи готовятся валить. Увидишь транспорт – огонь без команды…
Пулеметчик, здоровяк из пятой бригады спецназа (Марьина Горка) с позывным Бульбаш, начал перебираться налево, до этого он держал правый фланг. Если что, он со своим «НК221» – даст джазу…
И тут я услышал двигатели на дороге. Не один, а два – крупные, как у легкого грузовика. Идут к нам.
Два грузовика – этого нам не хватало. Что, если это боевики или того хуже – миротворцы? И что делать?
– Кабан – Моли.
– На приеме.
– Движение на дороге входящее. Мы отсекаем, услышишь стрельбу – атака. Понял?
– Принял.
– Ни пуха.
– И тебе…
Ну, понеслась.
Я угнездил автомат на брошенный вперед, под цевье рюкзак однолямку и скомандовал:
– К бою…

Машины появились через минуту с небольшим. Два белых внедорожника «Шевроле Тахо». Я не придал значения, что американские – белые, а миротворцы на чем только не ездят…
Первым стрелял я – командир стреляет первым, вперед батьки никто не лезет, это святое. Цель – водитель в головной машине. Тоже с Афгана – первым делом надо валить водителя, стоящую машину расстреливать проще, а она еще и заминирована может быть. Замыкает цепь в таком случае обычно водила, на переднем, под ногами у пассажира бывают аккумуляторы и провода.
Стекло в прицеле моментально покрылось мутными разводами, но машина продолжала идти, даже ускорилась. И я с ужасом понял – хрен вам. Машина бронированная.
– Броня! – крикнул я.
Под огнем головная машина прошла основной сектор обстрела и рванула к лагерю. Вторая остановилась, открылась задняя дверь – и по нам врезали из пулемета. Тут же ответил «Хеклер» Бульбы, заткнув пулеметчика раз и навсегда. Двое с правой стороны машины попытались перегруппироваться по обочине – я видел, как один подорвался на мине – хлопок, дымок, лежащий человек. Второй попытался помочь, но упал под градом пуль из пяти стволов…
Наверху, на дороге, оглушительно хлопнул фугас, раздавалась автоматная и пулеметная стрельба…
Хреново все…
– Бульба, Комар – на месте. Контроль направо. Жиган – контроль налево. Двое со мной…
Мины. Гребаные мины. Нет ничего хуже мин, а тут их полно…
Проползя буквально на пузе, мы выбрались на дорогу. Перебежали к машине – пахло бензином, но огня пока не было…
И номеров на машине тоже не было…
Перешел на пистолет – им с одной рукой проще. Один в багажнике, дохлый, судя по всему, но после того, как в горелой машине забитого каравана ожил дух и кинул гранату, я в такие вещи не верю. Еще один свисает из задней двери…
– Дим, контролируй машину…
Проверил пульс у того пулеметчика, в багажнике – пульса нет, дохлый. Валяется пулемет, обычный югославский «М85», лента на двести, если бы Бульба не загасил его первой же очередью – сейчас сами не знали бы, куда деваться.
– Шеф, этот живой…
– Контролируй.
Порылся по карманам, в первом же обнаружил документы. Пластиковая карточка, с фоткой. Морская пехота США, активная служба, имя – Джеймс Картрайт, воинское звание – капрал, грейд оплаты – Е4. Все, приплыли. Морские пехотинцы США…
Б…
Сунул карточку в карман – сам не знаю зачем. Такое носить – себе дороже…
– Бульба…
– На приеме.
– Оставь пулемет, и ко мне.
Подбежал Бульба, я молча ознакомил его с трофеем. Тот пробормотал что-то на своем языке.
– Что делать будем?
– Я наверх. Смени позицию и будь готов к неприятностям. Если что, отходи в застройку, рогом не упирайся. Хоп?
– Хоп – типично для «афганцев», понял? – понял! Хотя «хоп» – это из ташкентского сленга.
– Ты за старшего. И еще…
…
– Живых тут не было.
– Понял.
Конечно, добивать раненых – дело последнее. Никто такого в здравом уме делать не будет просто потому, что можно и самому оказаться раненым или в плен попасть. Но мы – не все. Мы – спецназ. Проводим операцию в зоне, контролируемой миротворцами ООН, что само по себе преступление. И пофиг, что миротворцы ни хрена тут не контролируют, и тут уже лагеря Аль-Каиды появились. Так что решение единственно верное – никого за спиной не оставлять. Нас тоже, доведись нам встрять, в живых не оставят.
В одиночку пошел наверх, по дороге в одиночку можно, мин тут точно нет, а если кто-то и выскочит – с одним-двумя я точно справлюсь. Наверху у самой стоянки догорал прорвавшийся головной джип – там, скорее всего, тоже американцы. Либо из посольства в Загребе, либо еще откуда. Пахнет гарью, горелым мясом и покрышками – знакомый запах забитого каравана. Наверху последними угольками потрескивают выстрелы – контрольные.
Наверху встретил Моль, он же – старший прапорщик Малкин. Моя опора в отряде. Перевязан, но на ногах и лыбится. Значит, все нормально. Относительно, конечно, нормально по-настоящему в спецназе не бывает никогда.
– Что там?
– П…ц. Их там в основном доме как тараканов было.
– Потери?
– «Двухсотых» нет. Один «трехсотый» – Бивень.
– Кто?
– Ты его не знаешь. Из морпехов пришел, совсем зеленый.
Все правильно. В бою погибают и получают ранения, как правило, самые неподготовленные члены отряда…
– Сам как?
– Норм.
– А это – че?
– Зацепило немного. Ничего, ширнулся – нормально.
Б…
– Иди к Дюку. С ранеными закончит – пусть тобой займется. Ты мне нужен на ногах.
Дюк – наш медик. Причем настоящий… почти – у него семья медики, врач в третьем поколении. Он из Одессы…
Дом, который я видел только на спутниковых снимках, – теперь передо мной, с расхлестанными автоматным огнем окнами. Сербы взяли с собой крупнокалиберную винтовку Черная стрела – и подавили точки одна за другой, пуля просто проламывала стену и вместе с ней стрелка. Без этой винтовки было бы намного мрачнее.
У дверей встретил Девятку – старший лейтенант Хромов, из Ленинграда, кличка такая потому, что, вернувшись из Афгана, купил втридорога у перекупщиков «девятку», «ВАЗ-2109», причем в экспортном исполнении для Бельгии, и так и ездил на ней до сих пор. Если я вылечу из отряда или уйду на повышение – отряд примет он.
– Что там?
– П…ц, – нецензурно выругался он, – мясники конченые. На втором этаже…
– Цел?
– Да.
– Собирай людей и занимай оборону. Будут неприятности.
– Без вопросов. На дороге что?
– Собирай людей и занимай оборону, – повторил я.
– Есть.

Внутри на полу месиво из человеческой крови, растоптанных вещей, гильз… в общем, все, что и бывает при массовом и жестоком боестолкновении. Валяется оружие – до хрена его тут, трупы – их оттащили к лестнице, их пять – это только то, что я вижу. На столе Дюк занимается раненым…
– Дюк?
Он, не отвлекаясь, показал большой палец. Уже легче…
– Все компы, все носители информации собрать и в мешки! – громко отдаю очередной приказ. Терять ничего нельзя, обычный сотовый может быть бесценен.
Поднимаюсь на второй этаж. Кровь на лестнице (она, кстати, каменная), кровь на площадке, кровь в комнатах – везде кровь. Дом сложен так, что низ – из местного камня с цементом, а верх – легкий, деревянный, пуля только так прошибает.
– Кто?
– Кабан.
В большой комнате мебели совсем нет, пол застелен ковром, и на нем спальники, воняет бараниной, дерьмом, кровью. На стене – углем или краской метка – кибла, направление на Мекку. Трупы сложены в небрежный ряд у стены, все с разбитыми головами – контрольными стреляли. Крови натекло столько, что она собралась в общую лужу и медленно просачивается к двери. Тут же отдельно автоматы, сброшенные пустые магазины…
Семь человек. Спальников двенадцать. Нехреново тут устроились.
– В соседней…
Захожу в соседнюю. Тоже спальники, тоже нет мебели – только на стене распят человек. Стволом отодвигаю длинные волосы – это Юсеф. Его прибили гвоздями к стене, после чего начали медленно снимать кожу с ног. Афганцы, значит, тут афганцы. Для них это не проблема. Как-то раз, еще в первую командировку, они попытались запугать нас пленным, сделали «тюльпан». Я не буду говорить, что мы сделали в ответ – военная прокуратура работала и работает с неотвратимостью гильотины. Но скажу одно – больше духи нас пугать не пытались. Убивали – было дело. А мы – их. Но пугать – больше не пытались. Потому что дотумкали, мы – не призывники зеленые. И меряться с нами одним местом бессмысленно. Нет ничего такого, что мы не могли бы повторить и даже творчески усовершенствовать.
Гудят мухи… гудит в голове… медный привкус крови оседает на языке. Давненько такого не видел. Интересно, а американцы, которые сюда ехали, им это как? Мозг не жмет?
Ну, ладно…
Кровь уже почти ссохлась на полу черной лужей, рядом лежит нож, возможно, тот самый, каким это сделали. Небольшой, какой-то странный – не похож на восточные ножи. Поднимаю, смотрю… да, не восточный, карманный какой-то. Интересно, кто это рукастый такой?
На улице вспыхивает перестрелка, хлопает граната – и все обрывается. Бегу туда…

Спецназовцы – сербские – столпились около одного из домов. Милош тоже там.
– Что?
– Сам глянь.
Захожу. Дом, но чердака в нашем понимании у него нет. Мощные балки – вверху, в темноте. На столе – две отрезанные головы, смотрится это как-то… до дикого обыденно – лежат отрезанные головы и лежат. Еще одного распяли. Пульса уже нет, югославская форма залита кровью. Ему медленно резали живот.
Пленные. Или похищенные.
В горле комок, а где-то внутри холодным комом шевелится ненависть. Если бы я мог, я бы отдал приказ нажать на кнопку и покончить со всем разом. Нанести ядерный удар по всем крупным мусульманским городам. И больше этой проблемы не будет.
Тут были двое. Я подхожу ближе, смотрю. Один палач – вон, перчатки на руках в засохшей крови. Расстегиваю ширинку и мочусь на него – больше я ничего «хорошего» сделать не могу. Отдать бы на корм свиньям, да свиней нет. У нас, на базе в Джелалабаде – свиньи были. Их выпускали гулять по двору, и никто из афганцев к нашей базе не приближался. Корм у свиней тоже был – всегда. Иногда одного обещания посадить в загон к свиньям хватало.
А этот живой еще, раненый, но живой. Я так подозреваю – телохранитель, личник. У джихадистов – к амиру джамаата, и к ценным специалистам, например, к опытному пулеметчику, снайперу, тому, кто обучен на «Стингере» работать – приставляют охранников, иногда не одного…
Афганец, я это вижу. Не меньше тридцати, опытный. До тридцати в Афгане еще дожить надо. Смотрит исподлобья, думаю, он понял, кто я и что его ждет.
– Ну че, с…а? – сказал я. – Мало тебе Афгана, так еще и сюда приполз?
Пленный молчал.
– Пашто поежи?
…
– Куа ап урду болте хан?
Пленный злобно смотрел на меня.
– Немой значит. Дер ши дык. Немые нам не нужны. Повесить.
Пленный заорал, дернулся, один из сербов ударил его прикладом, второй – ногой. Для душмана смерть через повешенье позорна. Если застрелить или зарезать – то он шахид и ему – рай. А если в момент смерти горло не свободно – то душа выходит через другое… отверстие и предстает перед Аллахом вся в дерьме, простите. Понятно, что в таком виде ни в какой рай не принимают.
Но я и не хочу, чтобы он попал в рай. У меня с такими свои счеты. Еще начиная с Национального примирения, которое власти честно пытались проводить. Такие вот гаврики клялись, что никогда больше, что ни грамма в рот, ни сантиметра в ж… завязали короче, а потом, под покровом ночи шли и резали. Я лично знал тех афганцев, которые искренне были за нас, которые поверили нам и погибли так, как животные под ножом мясника. Я знаю, как вырезали целые семьи. И потому суд у меня короткий и недолгий. Лучший дух – мертвый дух. Нас все равно больше, чем их. Рано или поздно их не останется. Вообще…
Фотографирую на телефон. Понятно, что никаких документов нет – у группы эвакуации их и не бывает. Потом выхожу… дело сделано… надо отходить…
И тут, почти на пределе слышимости, я слышу ритмичный такой звук… похожий на шевеление воздуха, на полет шмеля или майского жука, только еще тише. И я понимаю, что неприятности только начинаются.
– К бою! Воздух!
Кто-то уже услышал… времени в таком случае нет совсем, вертолет может нести несколько десятков ракет, пулемет и даже автоматическую пушку. Упаси бог оказаться на местности против вертолета…
Вламываюсь в дом… Бивень уже сидит, трогает повязку. Похоже, Док вкатил ему такой коктейль, что дай команду – рванет бегом.
– Воздух! Приготовиться! Смотреть, кто видит!
Те, кто был наверху, скатывается вниз.
– Бульба! Бульба, прием!
– На приеме.
– Видишь метлы?
– Подтверждаю, восемь единиц.
Сердце проваливается куда-то вниз. Восемь единиц достаточно, чтобы высадить две десантные роты.
– Уходи в застройки, если можешь!
– Принял.
– Вижу цели!
Подскакиваю к окну… едва не поскользнулся и даже не понял, что я вижу. Потом дошло – шесть десантных вертолетов типа «Дефендер» и два – типа «Ястреб». «Дефендер» несет максимум шестерых на внешних скамьях, «Ястреб» – до четырнадцати. Шестьдесят человек. Все равно очень много, если учесть то, что «Ястреб» может нести вооружение…
– Готовность! Цель воздушная, групповая.
Конечно, нет крупнокалиберного пулемета – с ним можно было бы устроить янкесам что-то типа «Черный ястреб» сбит – два. Но и с тем, что есть, мы еще повоюем…
– Огонь по целям!
Начинает работать пулемет… тут справятся, а мне надо организовывать оборону, я не знаю, что в задней части дома. Надо связаться со штабом, запросить эвакуацию под огнем. Не хочется думать, что будет, если эвакуации не будет и нам придется пробиваться к машинам…
Комната сзади – там трупов нет, но полно зеленых ящиков, ими заставлено больше половины комнаты. Прикладом расшибаю один – автоматы! Лежат в заводской смазке, я хватаю один и забрасываю себе за спину. Это для того, чтобы разведка потом могла определить, откуда дровишки по заводскому номеру. Автомат – или Болгария, или Китай.
Тут же стоит пулемет, явно уже юзанный, судя по привязанной к прикладу зеленой тряпке. Лента заправлена. Подхватываю его и бегу в следующую комнату – там выход на террасу, нависающую над очень крутым склоном. Дом стоит на холме, у самого обрыва. Как раз в этот момент над домом, грохоча пулеметами, проходит «Черный ястреб» – гребаные американцы. Падаю на колено и открываю огонь из пулемета, пытаясь удержать его в руках и одновременно попасть по хвостовому редуктору. Если его повредить, то будет «Черный ястреб» сбит, начнется неконтролируемое вращение, и вертолет упадет…
Вертолет медленно разворачивается над двумя сотнями метров пустоты под брюхом, и мне приходится убираться от ответного огня. Высаживаю ленту и бегу обратно, пока бортовой пулеметчик пытается превратить меня и заднюю часть дома в ничто.
Выскакиваю обратно под торжествующие крики:
– Одного сбили!
Понятно, что не бесплатно, Дюк занимается одним, не вижу кем.
– Аппаратура!
Мне показывают на два рюкзака рядом с трупами.
– Бульба. Бульба, это Кабан, прием.
– На приеме.
– Доложи!
– Один «двухсотый». Отступили в застройку.
– Занимай позиции, ближе к основному дому.
– Принял!
Пытаюсь посмотреть, что на улице, и становлюсь свидетелем, как сбивают еще один вертолет. Видимо, сбили его сербы, из «рушницы», как они говорят. Вертолеты высаживают десант, пулеметы с обоих бортов работают, не затыкаясь, и тут «Блек Хок», не высадив до конца десант, вдруг начинает двигаться, одновременно разворачиваясь в воздухе. Скорее всего, хвостовой винт. В таких горах – п…ц.
Добре, православцы, добре. Так мы и победить сможем.
Пуля бьет совсем рядом, и я отшатываюсь назад. Снайперы. У американцев хорошие снайперы, может, лучшие в мире.
– Снайперы! Не высовываться!
Достаю телефон, прислонившись к стене. Сейчас со связью все лучше и лучше, блин, группировка «Легенда», которая раньше работала только на целеуказание по американским ударным авианосным группировкам, теперь обеспечивает и спутниковую связь. Телефон «Легенды» размером с кирпич, но можно связаться с Москвой, даже не ставя антенну.
– Москва – центр.
– Это Кабан, три девятки, дайте двести одиннадцатого.
В КГБ, чтобы вы знали, все старшие офицеры имеют цифровые номера, их может быть ровно девятьсот девяносто девять, но обычно бывает что-то около пятисот. Двести одиннадцатый – это Михаил Ефимович. Три девятки – п…ц как срочно.
– Пароль.
– Волгоград… быстрее!
– Соединяю…
…
– Слушаю.
– Это Кабан, пароль Волгоград.
– Слушаю.
– У нас три девятки, прямо на точке.
– Что с мешком?
– Сдох мешок! – ору я. – Эвакуаторам тоже хана! А нас тут янкесы зажали! У них вертолеты.
– Понял. Попробую что-то сделать. Держись.
– А что – есть другие выходы?
– Держись. Через час наберу.
Этот час еще прожить надо…
Поднимаю глаза – и прямо на моих глазах гибнет Хохол. Был человек – и нет. Вместо головы что-то непонятное, брызжущее кровью.
– Снайперы! Убраться из вида!

Полчаса. Мы пока живы.
Снайперам тоже нужно как-то работать, они не могут стрелять, если нет целей. Мы позволили американцам, или кто там есть, перегруппироваться и подобраться вплотную к нам, но теперь перед ними стоит задача штурма. А это не простая задача, и снайперы в ее решении – плохие помощники…
Автомат под рукой. Трофейный «калаш», к нему три магазина, мы собрали все трофейное оружие и распределили меж собой. Болгарский «АКМ», и три магазина, плюс восемь плюс один в немке. Два трофейных пулемета. Ничего… мы еще поживем.
Нам еще здесь ничего – первый этаж непробиваемый. Проблемнее всего сербам и Бульбе – у них-то там такого укрытия нет…
В ушах удары сердца – медленно отсчитывают время…
Черная коробочка – как-то медленно летит через дверь…
– Вспышка!

Как мы отбились…
У нас тоже такие есть – называются «Заря». Но огни белого цвета, а британские флеши – как они их называют – черные и продолговатые.
Я лежал на лестнице, на самом верху, навалив перед собой два трупа, а что, ничего баррикада… я с Афгана небрезгливый. Кто прошел перевал Стекондав – тот брезгливость навсегда теряет. Первое, что я сделал – лицом вниз, чтобы глаза сберечь, а второе – нажал на спуск и не отпускал, пока все не высадил. Они молодцы – сняли два бронежилета, видимо, с раненых или убитых, и сделали что-то вроде легкого щита – с ним и заходили. Но тот, кто шел со щитом, получил-таки ранение, а второй несколько раз выстрелил вверх, пытаясь подавить огневую точку. Увидел тело, подумал, что все, прошел вперед к самой лестнице. Я – перезарядился, и из-за угла, не высовываясь – слил по целям еще один магазин. Убил одного и тяжело ранил другого, штурм захлебнулся. Еще один проскочил в комнату, там двери нет – завеса бамбуковая, но тут его снесли очухавшиеся Бык и Дэн. Благо у Дэна трофейный пулемет был…
Потом наружу еще и гранату выкинули…
Так, в качестве пламенного привета.
– Все целы?!
В ответ – очереди, уже в задней части дома…
Хрен вам, прошел в комнату – примерно по звукам слышно где – и с колена веером из «АК» – пусть горя хапнут. Пол – он пол и есть, но «АКМ» пробивает даже такое. Еще несколько выстрелов, взрыв гранаты – и тишина…
Бросил «АКМ» – патронов все равно нет, с «немкой» спустился вниз, с пол-лестницы спрыгнул прямо на трупы. А чего – и не шумно. И мягко. Один у самой лестницы, двое у двери, третий – в соседней комнате – вон, ноги видны.
Показал – прикрой. Бык выдвинулся на угол.
За ноги оттащил «трофея» туда, где безопаснее всего. Трофей – метр девяносто, не меньше, здоровый бык. Мертвый – к гадалке не ходи, в него штук пятнадцать попало.
Современная разгрузка, шлем, торчат магазины «акаэмовские». А вот автомат знакомый… мы такой в Балашихе изучали. И прицел на нем – ЭОТЕК с лупой, наверное, за свои купил.
Поляк, с…а.
После того как ОВД приказал долго жить – разные страны бывшего соцлагеря зажили своей, полной и содержательной жизнью. Венгры и болгары в основном ориентировались на нас. Чехи и ГДР – на ФРГ, но вовсю торговали с нами, потому что лучше рынка сбыта, чем СССР, для чешских товаров нет. Чешские товары по качеству почти что немецкие, но дешевле, иногда в разы. А вот румыны и поляки, гады, стали подносить хвосты американцам. Мрази конченые.
Этот – поляк, к гадалке не ходи. Во-первых, оружие и вся снаряга польские. Во-вторых, если это не хорваты, то точно поляки. JW GROM, группа оперативно-маневренного реагирования Войска Польского. Восточноевропейский 22SAS, единственные, кто тренируется наравне с НАТО и работает вместе с НАТО. Поляки продались задорого. В восемьдесят девятом у них был долг тридцать миллиардов долларов, его весь списали и дали в долг еще пятьдесят миллиардов. Но все равно – гниды…
Забрал магазины, их пять штук целых оказалось. Автомат, чтобы проверить, я пару раз выстрелил в дверной проем. Работает…
– Э, панове! – заорал я на пределе своих легких. – Ще Польска не сгнила?!
В ответ раздался выстрел, пуля не менее чем триста тридцать восьмого калибра пробила окно в соседней комнате, выломала косяк, пролетела не так и далеко от моей головы
Точно, они. GROM прикрывает миротворческий контингент, работают по ротации. Интересно… американцев вбили, теперь вот – поляков. Что дальше? Англичане пожалуют? Немцы? Интернациональный долг выполнять…

Еще через полчаса позвонил Янкель. Все это время было относительно тихо… это только в фильмах и компьютерных играх враги лезут напролом, не считаясь. В реале, если у тебя выгодная позиция, то и сиди на ней, пока боеприпасов и жратвы хватает, или пока эвакуационная «вертушка» прилетит. А если ты атакуешь, то такой вот облом заставит сильно задуматься насчет дальнейших действий. Жизнь – она одна…
В задних комнатах склеили ласты еще трое. Итого – минус семь. Как минимум десятая часть живой силы противника полегла самым бесславным образом. Плюс – сколько-то они потеряли в двух вертолетах, сколько-то привалили до этого. В общем, едва ли не уполовинили. Слабоваты пшеки против «Каскада», слабоваты…
Телефон…
– Саша, слушаешь?
Вообще, употреблять имена при обмене не только бестактно, но и нарушает правила секретности обмена. Но раз Михаил Ефимович это делает – значит, припекает конкретно.
– Плюс.
– Мешок транспортабелен?
Мешок на сленге может означать все, что угодно, от заложника до груза. У десантников есть термин «Ваня» – так называют мешок, который сбрасывают перед десантированием, чтобы определить силу и направление ветра.
– Плюс. Относительно.
– Его надо забрать. Вместе со всем что с ним и на нем. Ты понял?
– Плюс.
Забрать-то не проблема. Вопрос – куда…
– Транспорт будет через сорок минут, понял?
– Плюс. Тип транспорта?
– Воздушный. Опознание – красный.
– Принял, красный.
– Держись. Удачи.
– Плюс.
Сбросил, показал на пальцах – сорок минут. Бык и Дэн заулыбались – когда за тобой летят, это и кошке приятно…
Сколько в магазине трофейного автомата, я не знаю. Проблему решил радикально. Поднял автомат – и высадил все, что есть, в том направлении, откуда мне послал гостинец польский снайпер, через бамбуковую занавесочку. Сбросил, присоединил новый – «Берилл» это переделанный «АК», а «АК» он и есть «АК». Он тоже пальнул, но опять не попал…

Вертолеты появились. Как и было обещано, через сорок минут…
Два «Ка-27» и один «Ка-29», штурмовой. Короткие, кургузые, со страшной огневой мощью – они изначально разрабатывались для морской пехоты, и у них для зачистки плацдармов в носу тридцатимиллиметровая пушка. Плюс скороподъемность, плюс нет длинного и уязвимого хвоста, плюс один люк вместо двух, плюс радиус действия в полтора раза больше, чем у «Ми-17». Скорее всего, это спасательная группа с «Варяга», болтающегося сейчас в Средиземном море и присматривающего за американским Шестым флотом. Сам по себе факт, что подключили моряков – тот, кто в теме, знает, как даются межведомственные согласования – говорил о том, что в Москве кому-то припекло конкретно…
«Ка-29», у которого на вооружении были управляемые ракеты, отработал по обозначенным целям. Не знаю, что подумали поляки, но те, кто уцелел, вряд ли высунутся. Зато придется высунуться нам…
Разобрали груз. Кому компьютеры, кому – увы, тела. В новом рюкзаке – рама отдельно, мешок отдельно, и если снять мешок, то в раме можно нести все что угодно – байдарку, вязанку дров, связку «РПГ» или «ПЗРК», пару вьюков «Шмелей», труп. Пришлось грузить сначала Юсефа, забрать которого приказала Москва, затем – тело Хохла. Юсефа, чтобы ничего не потерять, положили в спальник, застегнули, а поверх еще обмотали широким скотчем. На всякий случай…
Вертолеты грохотали где-то вверху. Мы были готовы двигаться…
– Прикрою… – я хлопнул по плечу Дэна, который оставил пулемет и нес на спине своего друга Хохла. Все правильно. Из боя возвращаются все – и не важно, в каком виде. Хоть по частям, но все…
Я поднялся наверх. Бросили дым, весь, какой есть. Я засветился в окне – реакции нет. Если этот снайпер и не свалил до сих пор, то вряд ли будет рисковать. С тремя вертолетами над головой…
Внизу, через дым протрусили мои. Вертолет прикрытия описывал круги, простреливая пулеметом горные склоны – так, во избежание. Интересно, что будет за американцев? Это только в книжках медали вешают, а в реале за это всю душу вынут. Международные осложнения, тыры-пыры. Проблемы никому не нужны…
Поляки. Спор славян между собою, мать твою. Дорого продались? Не соображаете, что американцы, если им припрет – вас стратят всех до единого. Это мы о союзниках пеклись. А у американцев союзников не было и нет. Надо – они всю Европу под молотки пустят.
– Кабану – Дэн.
– На приеме.
– Мы у метл, дошли…
– Понял. Иду.
Пора и мне, как говорится, честь знать. Не обессудьте…
Открыл настежь окно, обе рамки, начал выбираться, намереваясь спрыгнуть вниз и бежать – и тут в меня попала пуля…

Пришел в себя быстро… почти сразу. Меня тащили… кто-то тащил мой мешок, кто-то – меня, а вертолет висел над башкой и посылал куда-то короткие, рыкающие очереди…
– Цел… цел… цел…
Я попытался понять… вроде нигде не болит особо. Руки – ноги…
Попытался встать, но меня так и дотащили до «вертушки», запихнули внутрь. Места не было ни хрена – «Ка-29» вообще очень тесный вертолет, темнее «Ми-8». Рядом пулеметчик морской пехоты в старом, белом, омоновском шлеме, пулемет на турели, рядом. В салоне темно… сидишь вот так и думаешь, сейчас одного гранатометчика пропустить – и гореть нам погребальным костром всем вместе…
Заскочил Моль, замахал руками – пошел, пошел, пошел! Я хотел спросить, всех ли забрали, но не доорался… грохот страшный. Потом вертолет тяжело оторвался от земли и пошел вверх, пулеметчик перекрыл люк турелью, дал длинную очередь вниз.
Неужели ушли…
– Кабан… ты как… – прочел я по губам.
– Норм…
А уже чувствую, что не норм… сердце колотится как сумасшедшее. Потом и вовсе отрубился… помню, как с меня разгрузку сдирали, а дальше – не помню уже ничего…

Ижевск, СССР. 10 июля 2010 года

Пятница…
Для меня обычный день недели, потому что работать в своей жизни – почти и не работал. Служил только. Но для рабочего класса – свобода попугаям намечается…
Очередной осмотр уже здесь, в Первой республиканской на Воткинском шоссе закончился тем, что с меня сняли последние швы. В какой-то степени тоже – свобода попугаям…
Июль…
Жарища – кондиционеры не справляются. Немного напоминает две тысячи пятый – тогда два месяца так плавились. В Ижевске жара усугубляется еще и духотой. Пруд не справляется, а Кама в тридцати километрах…
Выполз из больницы, пошел к стоянке. Машина моя ждет меня там. Ижевск вообще город, автомобилями обеспеченный, потому что тут работает автозавод, а неподалеку, в Елабуге, еще один, все ездят либо на «реношках», либо на «Фиатах», но у меня «Тойота». Обычная «Королла», новая почти, с мощным двухлитровым движком, куплена по специальной очереди за афганские чеки. Я привык к ней еще по Афгану, там это самая популярная машина – так и потратил часть заработанных чеков на машину. Качественная – Япония все-таки, двести нормально идет – как-то раз на казанской трассе попробовал. А больше мне и не надо…
Первая Республиканская находится на Воткинском шоссе, до завода есть два пути, один – через загруженный центр, второй – окольными путями, через 10 лет Октября. Выбираю второй маршрут – там тем более трассу новую положили, вместе с застройкой. Пролетаю овраг, выхожу к парку Кирова – дальше надо вниз и на набережную. Тут в последнее время тоже идет застройка, многие хотят сюда – фишка в том, что сюда трамвай продлили, причем скоростной, а новостройки за парком Кирова – они как бы в лесу стоят, а серии современные. Но когда я интересовался, квартир не было, а когда появились, я уже в Соцгороде присмотрел. Не срослось…
Двигаю плечом – не больно вроде…
А прилетело мне мощно…
Мало кто может похвастаться, что остался жив после того, как ему прилетело из триста тридцать восьмой винтовки. Конечно, бывает всякое, я знаю человека, который остался жив, словив пулю ДШК – на излете была. Но все равно повезло мне конкретно. Пуля прилетела сбоку, пробила притороченную к рюкзаку лопатку, разлетелась, один осколок попал в бок, второй расколол керамическую плиту, пробил слой балткани и вошел в тело, едва не дойдя до позвоночника. Добавили американцы – они обрушились на вертолеты при возвращении на авианосец, пытаясь сбить их потоками воздуха, они такое любят делать. Потом появились наши самолеты, и американцы отвалили, но помотало изрядно, и осколок еще двинулся. Короче, если бы не авианосец с полностью оборудованной хирургией – сейчас бы мне коляску пришлось присматривать. В Афгане точно бы не пронесло, там нормальных врачей нет. А тут – уже через час я был на операционном столе, и флотским врачам удалось-таки вытащить этот фрагмент пули.
У нас погибло трое и у сербов трое. Если брать совокупные потери американцев и поляков, то у них до сорока только «двухсотых», половина десанта погибла. Вертолеты сбили, у дома мы их конкретно порвали, потом еще и эвакуаторы с вертолетов угостили из пулеметов и управляемыми ракетами. Но это ни разу – не результат. Потому что Юсефа живым мы вытащить не смогли, эвакуаторы тоже погибли, и что там хотел нам рассказать Юсеф – так и осталось загадкой…
Проезжаю перекресток – и вниз, резкий спуск на набережную. Отсюда виден весь пруд… виден памятник, известный в народе как «лыжи Кулаковой» – красиво… блики на воде. Ижевск – ровесник Ленинграда, тогда Санкт-Петербурга, и первый генеральный план Ижевска рисовал тот же архитектор, что делал город Ленина. Что-то такое осталось в Ижевске и сейчас…
До обеда отстреливали винтовку 9,0 калибра. Полуавтоматика, усиленная ствольная коробка, механизм Драгунова, два варианта – триста тридцать восьмой на экспорт и наш девять на семьдесят два. Устанавливается на пулеметный станок ПКМ, задумка – оружие, достаточно легкое, чтобы его брать с собой в горы, причем достаточно дальнобойное, точное и скорострельное, чтобы забить пулеметное гнездо с ДШК. Типичная афганская задача – ДШК в каменном укреплении и мимо него не пройти. Как забить? Раньше брали в горы «Утес», потом перешли на винтовки 12,7, но этот калибр позволяет решать такую задачу не хуже. При выигрыше в весе – почти вдвое. А в горах – каждый грамм на счету.
Потом взялся занести кипу документов с «сотой» площадки в заводоуправление. С этого-то все и началось…
Пятница, жара. Начальство уже все отчалило – жара. И тут я – весь из себя такой загадочный и с кипой документов…
Как идиот.
Но на идиотов сегодня был спрос…

Короче, Маша ее звали.
Отдел делопроизводства – они как раз что-то праздновали. Сначала останьтесь на чай, потом – торт. Ну, я остался – чего бы не остаться. Потом заметил эти глаза напротив…
Которые были не против…
Слово за слово – и вот уже «Метелица», Алла Пугачева и ВИА какие-то…

Если честно, никогда не считал себя особо привлекательным для противоположного пола. И никогда не предпринимал особых усилий для очарования кого-то.
В танце меня вела моя партнерша, а я как-то неуклюже топтался… хреновый из меня танцор, что есть, то есть. Потом сели, заказали. Я честно не знал, что делать… как-то не к делу оно все…
– Маш…
Она серьезно глянула на меня своими серыми глазами.
– Тебе оно надо?
…
– Я же полуинвалид. Потенциальный клиент психбольницы.
Она отпила из своего бокала и заключила:
– Дурак ты…

Ночь…
Город не спит. Трасса – жидкое марево огней. Дневная жара спала. Уютный свет в машине, и женщина рядом. Тонкий запах духов.
Не знаю, к чему это, но вряд ли к чему-то хорошему. По опыту сужу. Не умею я любить. Боль причинять умею…
Можно оставить машину в соседнем дворе, но даму надо доставлять прямо к двери. Потому – по фигу на то, что мест для стоянки нет, а утром будет скандал с соседями. По фигу на все…
Стоп!!!
Стоп.
Стоп…
Фургон. Большой, с высокой крышей. Тусклый свет сигареты – водительское место. Это кто это – сидит и чего ждет – в проезде рядом с моим двором в одиннадцать часов ночи?
– Маш…
…
– Пристегнись.
– Саша, я…
– Пристегнись!
Не дожидаясь, пока дама отреагирует – пристегнул ее сам. Открыл бардачок и достал «Осу». Я ее немного модифицировал – кладет насмерть.
Я вас умоляю… 
Рывок вперед, и аккуратно притираю машину, блокируя водительскую дверь фургона. Сам вываливаюсь через капот, секунда, вторая – и уже у пассажирской двери. Дверь на себя, пистолет в левой.
– Замри!
Я – птица стреляная, поэтому сразу просек – дух. На блоках – а мы и на блоках в Афгане работали, под прикрытием – учишься чувствовать запах страха. Ставка в этой страшной игре – жизнь. Прощелкал е…м – и афганцы тебе на пост смертника с поясом подослали… так погиб Денис Харьковский… лучший друг из всех, какие у меня были. И этот… боялся… сильно боялся.
– Русский знаешь?
Он кивнул
– Я задал вопрос.
– Да.
По акценту – среднеазиат.
– В доме – сколько?
Наверное, он бы ответил, потому что советский человек это не афганский фанатик, ему есть что терять. Советский человек – и рыбку хочет съесть, и… но тут в проулок заехала машина, высветила нас дальним светом – и этот выругался на своем языке, рука дернулась. Делать было нечего – я выстрелил. «Оса» грохнула, душок свалился на руль. С двух метров в голову – гарантированный труп, можно не проверять…
Мужик свернул, даже не заметив. Тем лучше…
Подсвечивая фонариком в телефоне, я посмотрел кузов… в нем чисто, но на полу какие-то мешки… видать, подстелили, чтобы ехать мягче было. Посветил на руку, отодвинув ткань – так и есть, «ТТ». Еще сколько-то, видимо, в доме. Забрал пистолет, сунул за пояс, мало ли. Набрал на телефоне номер…
– Дежурный капитан Авдеев.
– Подполковник Васнецов.
– Пароль.
– Быстрое течение.
– Принято, слушаю вас, товарищ подполковник.
– В адресе… – я продиктовал свой домашний адрес, – несколько бандитов, скорее всего, вооружены, могут иметь гранаты.
– Принял, высылаю дежурную группу…
– До связи.
Где пристроиться самому? Когда я покупал квартиру, уже примерно прикидывал. Равноценны два варианта – за мусорной площадкой и за углом. Но за углом – сектор намного хуже. От мусорной площадки и до моего подъезда – сорок метров. Для «ТТ» – не расстояние.
И тут я понял, что со мной дама…
Подошел к машине… а молодец. Не кричит, не истерит, не бросается. Руку закусила и смотрит на меня…
Нехорошее сватовство получилось.
– Маша…
…
– Маша…
– Д-дда…
– Это бандиты. Сейчас милиция приедет. Поняла?
Кивнула.
– Умница. Посиди пока в машине. Из машины – ни шагу. Посиди в машине…
…
– Поняла?
– П-п-поняла.
– Умница. Я быстро…
Перебежал к мусорке… там ограждение высокое, человека с головой скрывает. Прицелился… только бы гражданских не было. Мирняк, трудящиеся… Или ситуация с захватом заложника, или похороны отца семейства, а то, не дай бог, матери или ребенка, словившего пулю…
Не приведи бог…
Ровно через десять минут в проулок свернул бронированный «КамАЗ», поняв, что тут не развернуться, водитель остановился, горохом посыпались бойцы. Сразу несколько автоматов уставились на меня, я бросил пистолет – антитеррористы на оружие натасканы как собаки, с этим лучше не шутить.
– Быстрое течение! Быстрое течение!
– Отставить! Я его опознал.
В принципе вполне возможно, я после Афгана заодно всем местным спецназам опыт передавал. Должны помнить…
…
– Где, товарищ подполковник?
– В моей квартире. Второй подъезд.
…
– Броник найдется? Я покажу…

– Дверь – направо и наружу. Там еще одна, открыта постоянно. Справа небольшая комната, там хлам всякий. Слева лестница узкая, вдвоем не пройти. Вперед и налево – лифт. Грузового типа на шестьсот килограммов. Восьмой этаж – от лестницы налево и еще раз налево…
Рослый спецназовец из «Росомахи», антитеррористического спецназа УИН, хлопнул меня по плечу:
– Все слышали? Заходим!
Только бы не нарваться…
Моим ключом открыли входную дверь, зашли. Я был в хвосте штурмовой колонны, постороннему человеку лезть в голову – последнее дело.
– Справа чисто!
– Слева чисто!
Начал открываться лифт – какая-то женщина и понять не успела, что к чему – как ее «приняли»…
– В лифте чисто!
– Держать лифт. Трое на месте, остальные наверх…
Наверх идем вдесятером. «Росомаха» – это всего двенадцать бойцов, но и этого хватает. Для штурма квартиры – без вопросов.
Проходим этаж за этажом. Почему не на лифте? Потому что неохота получить очередь в пузо при открытии двери – а такое бывает. Идем быстро.
Между седьмым и восьмым что-то мелькнуло, грохнулось…
– Граната! – заорал кто-то.
Взорвалась граната, и тут же пошла автоматная стрельба. Я отступил, укрылся у мусоропровода.
Сверху послышался визг, не крик, а именно визг.
– Пропустить! Я ее взорву! Себя взорву! Аллах Акбар!
Приехали…
Сверху спустили двоих раненых. Правила оказания первой медицинской помощи вбиты еще с Афгана: сначала перетянуть жгутами и турникетами видимые раны, затем – проверить всего бойца от и до на предмет кровотечений. Антитеррористы хорошо экипированы, но взрыв гранаты без последствий не проходит…
Зажав в зубах позаимствованный у одного из бойцов фонарь, занимаюсь ранеными на площадке шестого. Противошоковое, основное поражение – по ногам. Хорошо, что турникеты есть, причем не по одному. Перетягиваю обе ноги – врач разберется там, тут не переборщишь. Свечу в лицо…
– Норм?!
– Норм…
– Держись, рэкс, держись…
У второго – все куда хуже. Рука, бедро. Кисть на соплях болтается. Крови…
Пока тяну турникет – вверху грохают два выстрела, и тут же еще один. Пошло движение, слышу… еще очередь. Тишина.
Все?
Наверх с шумом и топотом поднимаются люди, в лицо мне светит фонарь. Кавалерия прибыла… похоже, ОМОН.
– Здесь «трехсотые», двое. Один тяжелый.
– Фельдшера!

Наверху, на площадке – разгром. Конкретный. Один лежит навзничь, бородой в потолок смотрит, лица почти нет. Тут же рядом колют противошоковое соседке… наверное. Постучали в дверь и взяли в заложники первую попавшуюся. Сапер водит своего спаниеля, ищет взрывные устройства.
– Двое их было?
– Двое…
Третьего грохнули на самой площадке. Молодой, в какой-то ветровке.
Откуда они? 
Не протолкнуться…
– Дверь закрыл! Закрыл, тебе сказал!
С гражданами лучше пожестче… любопытные у нас граждане.
– Поквартирный…
– Пусть участковый дрочится…
– В квартиру можно? – спрашиваю.
– Можно.
Захожу. Замок целый – не сломали, а вскрыли. Трудно предполагать иное, правда. Иду по своей квартире… ага… ничего не тронули. Интересно, где они ждали. В большой? Или на кухне? И чего хотели? Мочкануть вряд ли – мочкануть и в подъезде могли…
В голове одно только слово – «враги». Враги в моем доме…

Ижевск, СССР. Ночь на 11 июля 2010 года

В Ижевске МВД и КГБ находятся фактически в одном здании, построенные в разное время, они тем не менее составляют единый комплекс, занимая вместе со стадионом «Динамо» целый квартал. В МВД оно занимает более новую, восьмидесятых годов постройки высотку – меня промурыжили недолго. Пришли коллеги и перевели меня в здание КГБ. Впервые шел по динамовскому полю под контролем автоматчиков…
Генерала они, конечно, поднимать не стали, а на вопросы я отвечать отказался. Так и сидел в кабинете до утра, играл со следователем в гляделки – указаний насчет меня не было, а самостоятельно колоть он не осмеливался. В девятом часу открылась дверь, и в кабинет вошел Михаил Ефимович. Следователь поднялся, молча отдал честь и вышел.
– Что тут у нас…
…
– Кофе. Кофе будешь?
– Не откажусь…
Долгая и полная опасностей жизнь научила меня не доверять никому. Практически любая советская колония за рубежом, любой советнический коллектив – это змеиный клубок со своими интересами. Люди иногда за месяц получают больше, чем за год – как тут не быть змеиному клубку. Я не говорю про такие страны, как Афганистан или Ливия – со своими племенными, клановыми, партийными распрями и склоками. От врагов можно получить пулю, от своих – статус невыездного, и все к этому полагающееся. Избежать всего этого можно, только будучи очень и очень осторожным. Не верь, не бойся, не проси, думай, что говоришь, не доверяй никому и так далее. Не доверял я и Михаилу Ефимовичу – тем более в таких подозрительных обстоятельствах. Надо еще разобраться, что это за гаврики меня в подъезде поджидали…
Кофе заваривался по-советски, то есть кипятильником. Но кофе есть кофе…
– Напугал ты нас. В Москве ЧП на контроле у Председателя.
…
– Не знаешь, откуда гости?
Я пожал плечами.
– Бандиты.
– Да нет, не бандиты. И вооружение у них не бандитское. Два «АКМС», один пистолет «ТТ». Совсем не бандитское…
– Я их даже не видел.
– Да понятное дело…
Янкель начал разливать кипяток по чашкам.
– Саш, вопрос – зачем они приходили? Танцуем от этого.
– Понятия не имею.
– Точно не имеешь?
…
– Саш, я в Афгане тоже советничал, было дело. И что такое шурави-контроль знаю. Если вы что-то взяли…
– Михаил Ефимович, а где именно взяли?
– А что – есть разница?
– Просто интересно.
– Интерес никогда не бывает простым, Саша.
– Хорошо, тогда так. Допустим, мы действительно что-то взяли. Допустим.
Михаил Ефимович внимательно слушал. От обычного офицерского дубья он отличался тем, что умел думать и заставлял думать других. И конечно, высказывать свои мысли. В Советской армии всегда было так, что инициатива имела своего инициатора. Но Михаил Ефимович всегда поощрял даже некое вольнодумство.
…
– Допустим, теперь это у нас. Сколько мы взяли… ну, не важно сколько. А теперь скажите – что же мы такое могли взять, что это оправдывало бы организацию нападения на меня в СССР. Вы представляете уровень операции.
– Отчего не представлять, – Михаил Ефимович потер подбородок.
– Что такое можно взять? Деньги? Золото? Героин? Все можно восстановить.
– А почему «взял»?
– В смысле?
– Ну, почему вы должны были что-то взять? Вам могли мстить?
– И это тоже.
– Так почему «взяли»?
Я пожал плечами.
– Михаил Ефимович, вы не хуже меня знаете традиции. Военным никогда не мстят, потому что армия это армия. Если нужно отомстить армии – вырежут блокпост или сожгут колонну наливников. Никто не будет разыскивать меня, как военного, чтобы отрезать голову…
– Кстати, про отрезанные головы… – Михаил Ефимович бросил на стол пачку фотографий небольшого формата, – на, посмотри…
Я осторожно, словно вывинчивая взрыватель, подвинул к себе пачку фотографий. На первой было голое, безголовое тело на каталке морга.
– Узнаешь?
– Балу…
С…и.
– Верно.
– Как это произошло?
– Никто не знает. Все, что удалось установить, они отдыхали компанией, но ушел он с женщиной. Женщину ни до, ни после этого никто не видел. На следующий день труп нашли на левом берегу Дона.
– Левбердон…
– Бывал?
Бывал ли я… бывал.
Балу тогда только что сменил машину. В нем была толика армянской крови – там, около Ростова и в самом Ростове армян было достаточно, они оседали здесь, спасаясь от турецких погромов. Он купил «восьмерку»-кабриолет, «Наташу», и мы ехали на ней, по мосту, по огромному мосту через Дон, на левый берег. Где нас ждали пиво, раки, рыбцы и приветливые, сговорчивые девчонки-южанки…
Я запомнил одну фразу, которую сказал Балу: живем один раз.
Один раз…
А теперь ему кто-то отрезал голову.
Я смотрел фотографии.
– Его пытали?
– Да.
– Как?
– Не похоже на афганцев. Хотя пытали ножом. Скорее, это уголовники.
Не похоже на афганцев… Афганцы почти никогда не колют, они режут. Это нация скотоводов и пастухов, их ножи вообще не приспособлены для колющих ударов. Зато они прекрасно умеют снимать шкуру с овец – во время войны это трансформировалось в «красный тюльпан». Не хочу говорить об этом.
– Зацепки есть?
– Милиция работает. Мы пустили версию о маньяке. Но теперь мы почти уверены, что это не так.
– Один из нападавших должен был остаться в живых.
– С этим потом. Сначала я хотел поговорить с тобой.
– Мне нечего сказать, Михаил Ефимович.
Янкель и я пристально смотрели друг на друга и молчали. Тишину прервал звонок Алтая…
…
– Что?
– Нападавший, который выжил, выбросился из окна больницы, – Янкель встал, – поехали…

Черный «Пежо» со спецсигналами мчался по утреннему городу, распугивая автобусы и грузовики. До больницы было всего ничего – Удмуртская переходит в Воткинское шоссе, сама Удмуртская настолько широка, что это, по сути, тоже шоссе, проходящее через полгорода к новому Комсомольскому городку. Долетим с ветерком. Вопрос – как они вышли на Балу. И как – на меня…
Балу был на четверть армянин, кровь горячая, большой любитель женщин. Но он никогда не пошел бы с женщиной, если бы почувствовал неладное. Он не раз видел, как это происходило в Афгане – только отошли в дукан, пошли в самоход – кишки наружу. Нет, он даже пьяный не потерял бы бдительности.
Могли эту бабу втемную ему подвести? Да запросто. Б… – она и есть б… Вопрос в том – кому доверилась эта тварь… ведь путаны осторожны, проблем иметь не хотят.
И что теперь делать мне…
На повороте стоял регулировщик. Увидев машину со спецсигналом и блатными номерами, он махнул «волшебной» полосатой палкой, останавливая движение…

Когда мы подъехали, труп как раз снимали с козырька высоченной девятиэтажки главного корпуса республиканской больницы.
Милиционеры курили, топтались у машин, звонили по сотовым. Трое, подогнав к козырьку грузовик, снимали оттуда труп на носилках. Сексапильная следовательша из прокуратуры диктовала протокол осмотра места происшествия на диктофон.
Машины КГБ стояли чуть поодаль, там же была «Черная маруся» – теперь это обычный белый «Базик» с высокой крышей. Там свой, отдельный следователь следчасти КГБ снимал показания со спецназовцев. Увидев Янкеля, все подобрались, кто-то козырнул.
– Как это произошло? – сухо спросил Янкель, прерывая допрос.
– Товарищ генерал, при перевозке в операционную задержанному стало плохо. Я как старший конвоя побежал за врачом, Хуснутдинов остался. Задержанный применил прием рукопашного боя, попытался скрыться, когда понял, что это не удастся – выбросился из окна.
– Хуснутдинов – вы?
– Так точно.
Мда-а-а. 
– И как тебя, такого лося, раненый победил? А?
– Разрешите…
– Говори, говори. Только честно. А то я в органы перестаю верить.
– Я… мы как раз каталку катили… она в дверь не проходила… потом… я и сам не понимаю, товарищ генерал. Я ведь карате занимаюсь. Но такого… такого не видел.
– Такого – это какого?
– Чтобы через голову… да еще удар при этом наносить.
…
– Ниндзя какой-то… товарищ генерал.
– Полковник, полковник.
– Ты меньше видик смотри, боец… – начал «качать» я, – на медсестру засмотрелся?
– Никак нет. Он и в самом деле… через голову.
– А потом – в окно, – уточнил Янкель.
– Так точно, – покаянно сказал спецназовец, – в окно…

– Анекдот есть такой, – сказал Янкель, смотря на то, как труп везут на каталке в расположенный здесь же больничный морг, – где лучше всего делать гимнастические упражнения? Ответ: на балконе.
Анекдот был не слишком смешным.
– Еще раз спрашиваю, вы ничего не брали? В Сараево или раньше.
– Никак нет. Ничего.
– Кроме денег. Понятно, что это не из-за денег.
– Ничего не брали. Честное партийное.
Янкель поморщился.
– Ты сначала зачет сдай. По демократическому социализму. Потом и партией клянись. И скажи мне – зачем запрошено пять делегаций?
– То есть пять делегаций? Не понял?
Янкель протянул руку и сорвал лист… как оказалось, на нем сидела божья коровка…
– Пять делегаций. Запрошено либо в Ижевск, либо с посещением Ижевска. Три делегации американские. Две научные, по обмену студентами и преподавательским составом. Одна – сельскохозяйственная. Одна – канадская, промышленная. Одна – эфэргэшная, тоже промышленная. Как ты думаешь, к чему такое иностранное паломничество в скромный город Ижевск? Кстати, который с ограниченным доступом?
– Это информация, – переварив новость, сказал я, – это может быть только информация.
– Какая информация? Не знаю. Какая-то, какая может быть кому-то очень нужна.
– Я тоже так думаю, – Михаил Ефимович подул на лист, и божья коровка взлетела, – поехали.
– Куда?
– Прокатимся. У вас тут на пруду хорошо… тихо.

Ижевский пруд был заложен почти одновременно с городом, он был нужен для того, чтобы приводить в действие водяные колеса первого заложенного здесь завода. Сейчас пруд больше предназначен для отдыха и снабжения водой быстро растущего города. Основная стоянка теплоходов находится на заводской набережной, чуть в стороне от главного корпуса Ижевского завода, дальше теплоход делает две остановки: рядом с яхт-клубом и гостиницей «Дерябин», напротив «лыж Кулаковой» и чуть дальше, на выдающемся далеко в воду пирсе, за корпусами электромеханического завода, который заодно прикрывает от волн ижевский пляж. Дальше теплоход идет на Воложку, излюбленное место летнего отдыха горожан, делая по пути только одну остановку. Сразу после пирса он проходит под огромным мостом, который почти достроили для замыкания «ижевского кольца» через пруд, потратив деньги и заодно разрезав пополам парк Кирова. Теперь пирс превратился почти что в автомобильную стоянку, хуже стало отдыхать и на пляже…
Оставив «Пежо» с водителем на стоянке, мы купили билеты и вышли на пирс, ждать теплоход. Михаил Ефимович достал и нахлобучил на голову панаму, приобретя вид обычного дачника-пенсионера. Вообще, искусству перевоплощения у Янкеля можно только поучиться…
– Неплохо тут у вас, – кивнул он, показывая на мост.
– Стройка идет. А так – тихая заводь.
– Заводь заводью… иногда это не так плохо.
– Неплохо, – согласился я. – А зачем вы меня сдали?
– Как догадался? – спросил Янкель.
– Очень просто. Пять делегаций на один Ижевск. Информацией может владеть любой из бойцов группы. Если это информация, а не что-то еще. Но почему-то в Ижевск отправляют пять делегаций разом. Можно предположить, что в другие города никто по пять делегаций отправлять не будет. Концентрация идет только на Ижевске. Значит, кто-то намекнул тем же американцам, где искать. И что-то мне подсказывает, что это были вы.
…
Янкель достал платок и вытер лицо. Посмотрел на часы…
– Наши источники в ЦРУ сообщили, что, по мнению американцев и их коллег по НАТО, Юсеф обладал информацией стратегической важности. Они все равно будут пытаться ее найти. Любой ценой, и столько, сколько потребуется. Мы не можем организовать плотное контрразведывательное прикрытие всех городов, где живут бойцы твоей группы. Остается только одно…
– Использовать Ижевск как ловушку.
– Да. Ижевск небольшой, не туристический город, он сам по себе насыщен оборонными предприятиями, и здесь плотный контрразведывательный режим. Иностранцев тут немного, любые их действия будут заметны.
– Но перед этим вы использовали Ростов, верно?
– Да, верно.
– Балу знал?
– Да… – Янкель не стал скрывать, – он согласился добровольно. Но как оказалось, с Ростовом мы просчитались и обеспечить прикрытие не смогли.
– Не смогли, – согласился Янкель, – хотя на прикрытии была краснодарская «Альфа». Но мы извлекли уроки.
Злости нет. Это правила игры. Мы – расходный материал, и так было всегда. Изначально спецназ создавался для самоубийственных миссий – охоты на «Першинги», подвижные носители ядерного оружия в тылу НАТО. Жизнь нескольких человек – мизерная величина по сравнению с несколькими десятками или даже сотнями тысяч, которые выживут, если сорвется запуск. Все в спецназе знали, на что идут. Сейчас все немного по-другому, задачи другие, но настрой тот же, и он закладывается еще в учебке. Балу знал. И я знаю.
– Меня тоже будет прикрывать «Альфа»?
– Лучше, если ты об этом знать не будешь. Напишешь рапорт, получишь оружие на постоянку. Одним из выводов аналитиков по Ростову было то, что Балу, возможно, расслабился, зная о прикрытии.
– А если я свое прикрытие пристрелю?
– Если ты их обнаружишь, значит, они нам не нужны.
Может, и не обнаружу. Особенностью спецназа КГБ, известного как группа «А» или «Альфа», было то, что он создавался в седьмом управлении КГБ, то есть на базе службы наружного наблюдения. Это, видимо, единственный спецназ в мире, созданный на основе службы наружного наблюдения. Но это давало «Альфе» уникальные навыки по работе в городских условиях под прикрытием.
– В чем будет заключаться моя задача? Подставиться?
– Если будет нужно. Мы полагаем, что с Балу что-то пошло не так, и убийство – это эксцесс, а не первоначальный план. Мы полагаем, что они попытаются тебя завербовать. Если это так – иди на вербовку.
Я промолчал. Получается, моя карьера в спецназе закончена. Никто, известный иностранным спецслужбам, в спецназе служить не может.
– А если попробуют убить?
– Попытайся взять живыми. Но, в общем, действуй по обстановке. Второй Ростов нам не нужен.
Интересно, попало кому-нибудь за Ростов или нет? 
– Если операция пройдет успешно, то у тебя один выбор из двух. Если нам удастся задурить им голову, то ты переводишься в Москву, в десятое управление Генштаба. Будешь давать дезу столько, сколько получится водить их за нос. Если игра не удастся – остаешься здесь, через пару лет будешь начальником первого отдела «Ижмаша». Должности и там, и там полковничьи…
Я смотрел на приближающийся теплоход и ничего не отвечал…

Подошел теплоход, ошвартовался, кинули сходни, и мы зашли на борт, прокомпостировав билеты. Янкель сразу направился к лестнице, ведущей на второй этаж.
– Куда мы идем?
– Наверх. Увидишь, зачем…
Наверху народу было немного, потому что середина дня, народу много бывает либо утром, либо вечером. На самой корме сидела женщина в белой мужской рубашке и синих джинсах, выгодно показывающих ее длинные ноги. Она кормила чаек, отщипывая от батона маленькие кусочки и бросая в воздух. Чайки подхватывали на лету.
Я остановился.
– Вот, спасибо…
Михаил Ефимович посмотрел на меня поверх очков.
– Если хочешь знать, Саша, эта девочка – дочь моего друга. Который погиб. И она в девятнадцать лет работала у главного противника, потому что так было надо. Так что хватит кобениться и пошли…
Кобениться. Хорошее слово. Новое в лексиконе моего куратора, полковника госбезопасности Михаила Ефимовича Янкеля…

– Установленные разведчики среди запрошенных есть? – спросила Маша.
Михаил Ефимович покачал головой.
А я все пытался понять, когда девушка по имени Маша появилась в отделе делопроизводства «Ижмаша». Давно – или недавно? Судя по тому, что ее все воспринимали как свою на той вечеринке – довольно давно. Хотя, наверное, если она в девятнадцать лет работала у главного противника, то умеет входить в доверие. Мне же она вошла настолько, что, если бы не бандиты у меня в квартире, мы бы с ней сейчас в одной постели лежали.
Интересно, а она о бандитах знала? Может, у нее автомат в сумочке был? Да нет, вряд ли…
Теплоход швартовался у пристани на Воложке. Постепенно мы остались одни на верхней палубе.
– Ну… – Михаил Ефимович потер руки, давайте… Маш, вручаю самого лучшего нашего силовика в твои надежные руки. Саша, не обижай девушку. А мне – пора обратно.
– Что это значит? – спросил я.
– Оставайтесь тут… отдохните… вон, санаторий обкомовский стоит. А мне – в Москву пора… дела наши тяжкие.
– Туда нас не пустят.
– Я заказала номер… – сказала Маша.
Номер и в самом деле был заказан. С двухспальной кроватью. Но это не проблема, в пустыне Регистан мы спали в песке, просто подложив что-нибудь, чтобы не замерзнуть. Ночью в пустыне бывает очень холодно…
Вечером мы сходили в кафе на берегу, а потом вернулись. Держали «пионерскую» дистанцию, к моему удивлению, Маша даже не пыталась меня соблазнить. Просто вела себя как обычная подруга.
В номере Маша ушла в ванную, а я вышел на широкую лоджию, чтобы не было лишних вопросов. Женщины не любят, когда им отказывают прямо, потому лучше намеками. Вообще, женщин понять сложно, проще даже не пытаться. Просто жить как живешь…
Маша намека не поняла. Скрипнула дверь на балкон.
– Злишься?
– За что? – спросил я, не оборачиваясь. Было уже совсем темно, и луна вычертила на глади пруда серебряную дорожку.
– Мужчины обычно злятся. Чувствуют себя использованными.
– Ты меня не использовала. Просто не успела.
Она встала рядом… она была едва ли не выше меня.
– В баскетбол не пробовала играть?
– Пробовала. В волейбол. У нас в колледже была команда.
– В колледже?
– Да, там. В США.
– Принято говорить «главный противник».
Она ничего не ответила.
– Слушай… – сказал я, – я в этих делах неопытный балбес… скажи, ты знала, что там бандиты в доме.
– Нет.
– А что было бы, если бы я не заметил?
– Не знаю.
– То есть если бы там не было бандитов, ты бы меня со спокойной совестью поимела, так?
…
– Хочешь, расскажу про моего отца?
– Зачем?
– Затем, что это нужно. Мой отец был нелегалом в Вашингтоне. У меня в настоящем свидетельстве о рождении знаешь, что должно стоять?
– Вашингтон?
– Да. Мемориальный госпиталь, я появилась на свет именно там. Мой отец и моя мама были разведчиками. Советскими разведчиками. А я была американской девочкой, я родилась и выросла в Джорджтауне, ходила в американскую школу. Мой родной язык – английский, русский я выучила уже здесь.
– У тебя неплохо получается.
– Что?
– Говорить по-русски.
– Спасибо. Папа был не просто агентом. Он был нашей связью с самым важным агентом за всю историю КГБ. С Олдриджем Эймсом. Папа сказал мне, кто он такой, когда мне было шестнадцать. Потом я не раз оставляла и забирала закладки… агенты ФБР не могли поверить, что это делала школьница. Когда американцы раскрыли Эймса – его надо было эвакуировать. Была разработана специальная операция. Но что-то пошло не так… за нами следили и в любой момент могли арестовать. Тогда папа высадил нас с мамой, а сам врезался в бензовоз, устроив пожар и завал на шоссе. Так нам удалось скрыться.
– Круто. Не то что спать с мужиками по приказу.
– Ты не такой негодяй, каким хочешь казаться.
– Маша, ты даже и близко не представляешь, какой я на самом деле.
– Так или иначе – нам предстоит работать вместе. Ты без меня не обойдешься, я читаю американцев как раскрытую книгу, потому что выросла там.
– Жизнь научила меня: жди сюрпризов.
– Я к ним готова. И да… я думала, у тебя не такая низкая самооценка.
– В смысле?
– Ты думаешь, что женщина будет спать с тобой только по приказу?

Ижевск, СССР. 13 июля 2010 года

В понедельник я первым делом получил личное оружие.
Себе я взял привычную для спецназа «Гюрзу». Страшное оружие, созданное для превосходства над абсолютно всеми имеющимися моделями пистолетов мира, оно стреляет особо мощными, девятимиллиметровыми боеприпасами, по пробивной способности оно превосходит «ТТ», по останавливающей – армейский «Грач». Для Маши я взял обычный «ПМ» и еще два «ПСМ» – на случай, если потребуется скрытое ношение.
С Машей мы теперь были если и не семьей в полноценном смысле слова, то чем-то вроде этого: после ночи, проведенной на Воложке, она вернулась уже в мою квартиру. Даже без зубной щетки – придется покупать. Вечером воскресенья я выслушал много нового о том, как у меня неуютно и грязно, после чего сказал, что, в общем-то, уборка квартиры дело не мужское, а женское. Тем самым я обеспечил себе первую семейную сцену. А утром – отсутствие приготовленного завтрака и кофе. Это заставило меня задуматься – что во мне не так? Почему мне вечно выпадает что-то плохое, как тому медведю из пословицы про вершки и корешки. Почему теперь я вынужден выслушивать семейные скандалы и терпеть присутствие другого человека в доме при отсутствии положительных сторон брака, таких как утренний завтрак, выглаженная рубашка и регулярный секс? А?
Ответа на этот вопрос не было.
Передавая Маше оружие на стоянке перед динамовским комплексом, я спросил, умеет ли она обращаться с «ПМ», на что получил весьма самоуверенный ответ. И предложил пройти в тир и подкрепить слова делом – даже если это будет означать опоздание на работу…
Как я и ожидал, слова с делом разошлись…
– Не так. Давай…
Я встал сзади.
– Руки вытяни… давай.
…
– Немного вперед наклонись.
…
– Да не так. Еще.
…
– Давай. Жми на спуск, плавно. Не торопись, пистолет гулять не должен.
Семерка. Не так плохо, как могло быть.
– Еще раз.
Пятерка.
– Положи пистолет. И смотри…
Здесь я немного мошенничал. У «ПМ» – отдача резкая и неприятная на самом деле, у «Гюрзы», несмотря на намного более мощный боеприпас, она мягче. Но с любым пистолетом надо уметь обращаться. Главный секрет при стрельбе из пистолета вот какой – смотрите на мушку. Большинство людей при стрельбе смотрят на цель, а надо – на мушку. Цель при правильной фокусировке зрения представляется мутным пятном впереди. Но если ты правильно прицелился – значит, ты попадешь.
Восемнадцать тренировочных, без стального сердечника пуль ушли в цель, я выбросил магазин и тут же вставил новый. Получилось неплохо, хотя и с двумя неприятными отрывами от основной кучи. Тоже надо тренироваться.
– Нормально?
Маша фыркнула. Женщина никогда не признает, что не права.
– Не фыркай. Оружие – то, что отделяет тебя от смерти. Подчас неприятной. Каждый день после работы час будем проводить здесь.
…
– Пошли. Где тебя высадить?
– У пожарки.
– А что так?
– Я увольняюсь.
– Не выдержала душа поэта.
Новое фырканье.
– Не считай, что ты центр вселенной. Я устраиваюсь в центр университетского обмена. Надо встретить делегации.
– Хорошее дело, – сказал я, – со студентками при случае познакомишь?

– Ну, как?
Хитрые глаза моего соседа по рабочему месту, Васи Широбокова, смотрели на меня.
– Что – как?
– Тебя на Воложке видели, так что не отпирайся. Надо было на карьеры ехать, если хотел сохранить инкогнито.
– Вась, знаешь, что было написано на воротах Освенцима?
???
– Арбайт махт фрай. Труд делает свободным. Так что давай. Арбайтен, арбайтен.
– Шуточки у тебя…

– В ресторан меня поведешь? – спросила Маша, когда я забрал ее после работы.
– Да не вопрос.
Я показал поворотником, что собираюсь развернуться. В ресторан, так в ресторан…

Рестораном оказалось кафе «Ошмес» в самом центре города, на Ленина. Увидев его, Маша чувствительно пихнула меня в бок… не ожидал, что она такая сильная.
– Это ресторан?
– Для рабочего класса. Такой, какой заслужила.
Вообще-то рестораны в городе были по меркам провинции и даже по меркам Москвы неплохие. Лучшие – это, конечно, кооперативные. У «Лося» – на выезде из города, седьмой километр Якшур-бодьинского тракта, там такой лось деревянный стоит, и Позимь – сеть кооперативных кафе, которым уже более двадцати лет. Но «Ошмес» тоже не такой плохой. Там, во дворах ниже – прошло мое детство.
…
– И не думаю, что в «Макдоналдсе» лучше.
– Откуда тебе знать, как в «Макдоналдсе»?
Я по-восточному поцокал языком.
– По Египту, так что мимо.
– Ты был в Египте?
– Да и не раз. Я много где был.
Вообще-то можно поехать в «Дилижан», это тоже кооперативное кафе, его мои друзья армяне держат. Но не заслужила.
Я заказал пельмени. Двойную порцию.
– Ты любишь общепитовские пельмени?
Я вздохнул.
– Приходится. На кормежку дома рассчитывать не приходится, верно?
Маша откинула волосы назад, на ней была футболка, джинсы и очки в роговой оправе.
– Послушай. Мы можем хотя бы не клевать друг друга?
Уже лучше.
– Что я взамен получу?
– А что ты хочешь?
– Чтобы кто-то готовил.
– Тебе женщина для этого нужна?
– Нет, просто я ленивый.
– Я заметила.
– Так что?
Она вздохнула. Получилось, кстати, очень даже… в смысле демонстрации объема груди.
– Хорошо. Но я плохо умею готовить.
– Плохо умеешь готовить?
– В США почти никто не умеет. Питаются полуфабрикатами.
– А если я научу?
– Готовить?
– Да.
– А ты умеешь?
– Ну, как-то я выживал до тебя, верно?
Маша кивнула, хотя и видно, что заставляла себя.
– Вот и отлично. На работу устроилась?
– Да, и уже просмотрела анкеты заявленных делегаций.
– И что?
Маша покачала головой:
– Ничего.
Ну… при том, что целый отдел ничего не нашел – трудно было бы предполагать иное…

Ижевск, СССР. Аэропорт. 14 июля 2010 года

Аэропортов в Ижевске два. Старый и новый.
Старый аэропорт – это больше и не аэропорт, а жилой квартал, в котором самолетные стоянки застроены домами или превратились в Восточный рынок, взлетная полоса стала частью улицы Молодежной, а центром района стал Ижевский Экспоцентр. Новый аэропорт был построен в семьдесят четвертом за городом, в деревне Старое Мартьяново. По дороге туда я умудрился разогнаться на своей «Королле» до двухсот – проверял технику и свою реакцию. Маша сидела рядом и ничего не сказала…
Аэропорт был типовым, двухэтажным, для нашего города маленьким, но это и понятно. У нас город не закрытый, но оборонки много, а достопримечательностей почти нет, потому туризм никто не развивает. Так что «Ил-90», заходящий на посадку в нашем аэропорту, можно увидеть не часто…
Мы стояли на втором этаже аэропорта, вместе с нами был начальник отдела местного УКГБ, которого назначили ответственным. Когда к самолету погнали аэропортовский автобус, я достал из сумки оптический прицел без крона, который позаимствовал на работе, дал Маше.
– Смотри, как будут выходить.
Мне смотреть нечего. Мне придется изображать глупого селезня.
Кагэбэшник потеет. Оно и понятно – два года до пенсии. Ладно…
– Видишь что-то?
– Они пошли…
Да сам вижу, что пошли. Интересно все-таки, неужели американцы пошли на убийство? На убийство в Советском Союзе? Они же не могут не понимать, что в ответ на отрезанную голову в СССР отрежут голову кому-то из них. Земля-то круглая.
– Видишь кого-то?
Маша вдруг выронила прицел, и он громко стукнулся о плитку.

– Выпей…
…
– Выпей, сказал.
В машине я возил бутылку коньяка – старая привычка. Спецназ на задания всегда берет фляжку со спиртом, некоторые, особенно выходцы с флота, заменяют спирт на коньяк. И согреться, и рану продезинфицировать. Я возил бутылку армянского – мало ли что. Может, и гаишнику придется подарить…
– Осторожнее ты…
Маша хлебнула, закашлялась. На глазах выступили слезы.
– Кого ты увидела? – я кивнул на аэропорт. – Там кто-то есть?
– Суку одну.
Однако…
Через ворота аэродрома в сопровождении машины ГАИ проплыли два «Икаруса» с затонированными стеклами. Я прикинул – селить их, видимо, будут в самой новой гостинице, «Загородной» – это она так называется, «Загородная». Потому что стоит за городом, на Як-Бодьинском тракте, в зеленой зоне. Ехать туда проще всего по кольцевой, но гостей, думаю, повезут через весь город. Раз с ГАИ…
Я тронул машину, пристроился как раз за обкомовской «Татрой», обогнав служебку КГБ. Те мигнули фарами, но я сделал вид, что не увидел…
– Как зовут суку?
– Николь… ее точно не было.
– Могли в последний момент включить. Кто такая Николь?
– Моя соседка. Они жили рядом с нами.
– В США?
…
Ясно…

Учитывая обстоятельства, светиться у самого отеля я не стал, принял вправо и остановился. Отель был камерный, всего пять этажей, это и не отель скорее, а санаторий. Его обком для себя строил, потом вышел декрет о запрещении хозяйственной деятельности, и теперь тут был шикарный по местным меркам отель. Три звезды он заслуживал точно. Может, даже и четыре…
Гэбэшная «Волга» описала круг на разворотной площадке отеля и, нарушая правила, притерлась к моей машине. Начальник отдела КГБ опустил стекло, он был красным, потным и злым…
– Что у вас происходит?
– Ничего, – грубо ответил я, – вам приказали сопровождать, вот и сопровождайте…

В отель я так и не рискнул соваться. Поехал по окружной, на пересечении с Воткинским шоссе, где хорошо ловит мобильник – набрал номер Янкеля. Доложил ситуацию, затем дал трубку Маше. Маша доложить, как положено, не смогла. Потом трубку снова взял я.
– Михаил Ефимович, мои действия?
– Отвезешь жену домой, и сидите там, пока не приеду. Безвылазно!
– Ясно.
– Все слишком далеко зашло. Дальше, чем мы думали.
Да уж понятное дело. Если эту американку направили сюда специально – значит, они располагают информацией не только обо мне, но и о Маше. А это значит, у них есть источник здесь. И неслабый источник.
А дальше… дальше можно и до Эймса добраться. Я этот скандал помню. Мы так и не подтвердили, что он на нашей территории, но если он у нас, мы его вывезли, то он должен содержаться под строжайшей охраной. Американцы пойдут на все, чтобы ликвидировать его. Ликвидировать беглого заместителя директора ЦРУ, не дать ему умереть в своей постели – для них это будет дело принципа. Слишком плохой пример иначе получается…
Да… похоже, моя семейная жизнь заканчивается, едва успев начаться…

Дом встречал родной неприбранностью и ставшей уже родной пустотой. Я посадил мою «супругу» на диван, пошел на кухню заваривать чай. Хорошо, что услышал звон стекла. Бросился назад.
– Ты что, охренела?!
Маша оказалась поразительно сильной… она попыталась резануть осколком и меня. Не получилось. Я вывернул ей руку, отвесил пару увесистых, от души оплеух, по полу подтащил к стенке. Там у меня аптечка, из нее я достал турникет нового образца, перехватил руку. Пальцы скользили… они были липкими от крови, но кровь удалось остановить. Разорвал упаковку ИПП, положил сверху раны, посмотрев, чтобы там не осталось осколков стекла. Подумал – только не хватало мне еще психички-суицидницы.
Посадил на стул, отвесил еще оплеуху:
– Ты охренела?! Спрашиваю, охренела?!
Молчание. И пустота в глазах. Я уже видел подобное у пацанов-срочников, освобожденных из духовского плена.
– Так… ясно все с тобой.
Батареи, к счастью, у меня хорошие, чугунные, старой модели. Достал наручники, пристегнул к батарее, убрал все стеклянное, до чего она может дотянуться. Разбираться мне с ней некогда… потом Янкель приедет – сдам ему с рук на руки, и пусть валит.
Лесом.
Б… сначала нападение. Потом еще и это.
Отгреб осколки, критически окинул взглядом комнату. Нет… не пойдет так. И успокаивающих у меня нет.
– Сиди тихо. Сейчас вернусь.

В аптеке на меня посмотрели косо, видимо, на одежде немного крови осталось, руки-то я замыл. Но то, что нужно, продали.
Б… курица тупая. Кончить себя из-за какой-то…
– Простите…
Я машинально сделал еще шаг, а рука уже пошла в сумку. Там оружие.
– Да?
– Не поможете?
Я улыбнулся чуть смущенно.
– Разумеется. Спрашивайте.
– Лекарство от желудочной боли…
Мозг мечется как пойманная в клетку крыса. Как эта Николь здесь оказалась? Она знает город? Да, первая аптека, старейшая в городе, и кстати – отсюда до гостиницы «Центральная» совсем недалеко. А я сюда поехал, чтобы по пути заехать в управление КГБ, потому что только там есть спецназ. Они не могли знать, что я загляну в аптеку! Вообще! 
– Дайте «Но-шпу», – я положил на прилавок несколько железных рублей, машинально прокачивая ситуацию.
Одета неплохо. Не кричаще, скромно, голову покрыла платком, шикарным, кстати, не обычным иранским люрексом. И в целом виден класс. Скромный, но класс. Интересно, это она сознательно так вырядилась, чтобы отличаться от советской гражданки, или не понимает, в чем отличие?
– Принимайте по три раза в день, и все пройдет.
– Вы очень любезны. Сколько я вам должна?
– Это подарок…
– Но я не могу принимать подарки от незнакомцев.
– Давайте познакомимся. Александр.
– Николь.
– Теперь можете?
Она вдруг прыснула… совсем как девчонка.
– А вы… забавный. Рада познакомиться.
– Я тоже. Маленький совет…
…
– Вон там, ниже, выйдите на улицу и пройдите немного вправо. Увидите магазин ювелирный. Столовое серебро вы сможете купить примерно втрое дешевле, чем у вас.
– Что, так заметно?
Я пожал плечами:
– Увы, мадам. А теперь, извините, и позвольте откланяться. Дела…
– Александр…
Я повернулся. Она уже сняла очки и смотрела на меня какими-то необычными сине-зелеными глазами.
– Я тоже про вас кое-что знаю…
– И что же?
– Например, вашу кличку в Афганистане. Моджахеды вас называли «Джинн». Верно?
– Душманов, поправил я, джин – это напиток. Можжевеловая водка.
Она кивнула в сторону прокатного «Фиата» на противоположной стороне улицы.
– Поговорим?
«Фиат»…
Их поставляли в Афганистан… полноприводный вариант был легче «Нивы» и прыгал по горным тропам, как козлик. Помню, как мы вчетвером – четверо здоровых мужиков – резко сваливали на нем из Госхоза имени двадцатой годовщины Апрельской революции. Смех… сквозь слезы.
– Вам не тесно…
– Отчего же…
– С вашими ногами…
Она улыбнулась. В ней чувствовался класс.
– Завидую вашему самообладанию.
– А я – вашему. Вы ведь здесь одна.
Она кивнула.
– Начальство посчитало, что направить женщину будет уместнее.
– В смысле, морду не набью? – переспросил я. – Это да. А как насчет дипломатического скандала? Выдворения из страны в двадцать четыре часа и фотографии в газетах? То-то в Лэнгли обрадуются…
– Я нечасто бываю в Лэнгли.
– Ну, боюсь, придется чаще – каждый день. Работа в архиве с восьми и до пяти… или как там у вас принято работать.
– Перестаньте, Александр. У нас к вам есть предложение.
– Родину предать? – голосом волка из мультфильма «Ну, погоди!» осведомился я.
– Нет, поработать вместе. Для начала, послушайте вот это.
– Надеюсь, это не Кашпировский… – осведомился я, принимая наушники от мобилы, у меня от него уши вянут…
Обмен… разговор, блин, крыша едет после командировок, шел на урду. Это не пушту и не фарси, характерные для Афганистана, это язык Пакистана. На нем я волок с пято на десято, но общий смысл понял. Главное, я понял, кто был один из абонентов. Не раз и не два – нам его крутили в филиале «Экрана» на Джелалабадском аэродроме.
Абу Джихад. Отец джихада. Мы так и не смогли установить его личность. Абу Джихад было его прозвищем – отец джихада. Фотографий тоже не было, только голос из многочисленных проповедей. Эксперты установили, что голос принадлежит человеку.
Второго собеседника я не знал. Но отметил, что я впервые слышу Абу Джихада на урду – до этого он все проповеди записывал на дари. Мы предполагали, что он учился в Кабульском университете как Хекматьяр.
Промелькнувшее «Ижевск» заставило меня выпучить глаза от изумления.
– Они говорят, что некая важная для них вещь находится в руках неверного. А сам неверный находится в Ижевске.
– Этого быть не может. Они меня не могли найти.
– Я же нашла? – пожала плечами Николь.
И бандиты какие-то тоже.
– Не может быть, – упрямо сказал я, – в Афганистане никто не знает моего родного города.
– Не знает?
– Не знает. Письма идут на специальный почтовый ящик в воинскую часть. Наши личные дела запрещено вывозить из Москвы.
– И тем не менее они вас нашли.
Я мрачно смотрел через окно на кованую решетку стадиона. Пятидесятые годы прошлого века.
– Хорошо. Для чего вы это мне показали?
– Как взнос в копилку доверия.
– Доверия? – с сомнением сказал я. – Не будете ли вы столь любезны объяснить мне смысл этого слова. Забыл в скитаниях по восточным странам, где толика доверия там, где не надо, может означать, что тебе выпустят кишки.
– Да, доверия. Видите ли, вы не все знаете об Абу Джихаде. И об Осаме бен Ладене.
– Не все? Тогда расскажите мне все.

Михаил Ефимович выслушал мое сообщение о контакте с американским агентом относительно спокойно. Хотя я сам мог с ходу назвать две инструкции, которые нарушил.
– Неподготовленный контакт с иностранным агентом, – сказал он, как только я закончил, – ты понимаешь, что это глупость.
– Она назвала мой афганский псевдоним. И рядом была машина.
– И она тебя в эту машину затащила. Не трахнула случайно?
– Нет, – в тон ответил я, – в машине было мало места.
– Ты понимаешь, что из этой машины мог не выйти? Тебя и сейчас не мешало бы проверить – некоторые яды начинают действовать спустя недели.
– Зачем американской разведке мой хладный труп?
– А хотя бы за тех американцев, которых вы в Сараево приземлили…
…
– Как она назвалась?
– Николь. Врет, наверное.
– Нет. Не врет…
Янкель помолчал, взвешивая на весах ту дозу правды, которую он имел право выложить мне…
– Человека, который раскрыл Эймса, звали Жанна Вертефей. После того как Эймс ушел – американцы начали привлекать в ЦРУ женщин, они даже проводили специальные исследования женской подозрительности. Согласись, что женщине для того, чтобы у нее появились подозрения, надо совсем мало, а чтобы подозрения развеять, надо постараться. Иногда, чтобы доказать что-то женщине, всей жизни не хватит.
– Да, но мы говорим о разведке.
– Все равно…
Я выдохнул.
– Мне что делать?
– Пока сидеть ровно. Сам понимаешь… это очень необычная ситуация. Чтобы американская разведка так шла на контакт…
– Мне показалось, что у них земля под ногами горит.
– Ой-вей, – раздраженно сказал Михаил Ефимович, – еще бы она у них не горела. В Саудовской Аравии умер король, а наследник даже на трон своими ножками взойти не может. И встает вопрос – кто. А среди молодежи далеко не все обожают частные самолеты «Боинг» и рулетку в Монако. Есть и те, кто обожает взрывать самолеты «Боинг»…
… 
– Короче, пока все ровно. Если еще раз проявится – иди на контакт, но на свой страх и риск.
– Я понял.
– Да… а чего ты связь-то заказывал. С утра.
– Да так… ничего. Хотел спросить, мы с Машкой вроде как вместе теперь живем. У нее день рождения когда?

Не знаю, поверил ли мне Янкель в последних моих словах. Вряд ли…
Но с Машкой что-то делать надо.

На выходе из комнаты спецсвязи меня уже ждут.
– Товарищ подполковник?
…
– Вас ждет начальник УКГБ по УАССР, генерал госбезопасности Кружилин…
Даже полным титулованием. Значит, на ковер…

В кабинете Кружилина я был первый раз – чином не вышел. Осмотрелся… обычный кабинет, старый стиль еще – мореное дерево, береза, дерьматинчик, простите. Двойная дверь из приемной – для совчиновника это икона, потому что двойная дверь положена только в самых высоких кабинетах. В Средней Азии, например, символом приближенности к власти являются павлины, а в России – двойная дверь в кабинет. На столе, с длинным приставным для совещаний, мода была введена еще В.И. Лениным, единственно, что выбивается из стиля, это небольшая металлическая фигурка писающего мальчика. Точно такая же есть в Брюсселе, городе, где находится штаб НАТО и основные органы управления Европейского союза. Деталь, говорящая о многом.
Кружилин сесть не предложил, и потому я сделал это сам. По неофициальной «табели о рангах» я и прав и неправ одновременно. Прав, потому что я никогда не был прикомандирован к местному УКГБ, я остаюсь офицером центрального подчинения. Неправ, потому что он меня старше на несколько званий.
Но в таком случае и он получается неправ – он должен был не вызывать меня, а обратиться к моему начальнику, равному ему по званию…
– У нас здесь тихо, – сказал Кружилин, – и так и должно оставаться в будущем. Я не позволю превращать республику в полигон для шпионских игр. Хватит уже… допрыгались.
– Простите?
– Допрыгались, говорю! – рявкнул Кружилин. – Спецмероприятие, потом террористы, а теперь еще и шпионов подавай! Если так, мне не проблема выслать все делегации в двадцать четыре часа. Особый контрразведывательный режим для Ижевска никто не отменял. Это не Золотое кольцо – нечего тут смотреть!
– Товарищ генерал, я, как и вы, подчиняюсь указаниям Москвы.
Кружилин нехорошо осмотрел меня
– Тебе жить. Я сказал, ты услышал. Иди.
Выходя из здания УКГБ, подумал, что что-то я упустил… что-то важное. Ага… вот что. Спецмероприятие. Что за спецмероприятие? И почему я ничего о нем не знаю?

О Маше я, честно говоря, забыл… когда живешь один, привыкаешь как-то отвечать за себя самого – и только. Пока ехал, думал, что у нее хватит ума довести до конца то, что я грубо прервал. Но оказалось, нет. Она каким-то образом отстегнула наручник и теперь сидела на кухне и даже заварила чай с мятой, за что ей респект. Мята у меня была выращенная на огороде (не моем), сушеная.
Я сел на другой стороне стола, налил чай и выложил на стол лекарства, которые купил. Настойку пустырника, в том числе… помогает.
– Мы жили… – она говорила, глядя в пустоту, – мы жили в обычном вашингтонском пригороде, в Джорджтауне. Был когда-нибудь в США?
Я отрицательно покачал головой.
– Отец был лоббистом. Это такие люди, которые знакомы с политиками и помогают продавливать решения, нужные тем или иным фирмам. За деньги, естественно. У отца это хорошо получалось, и кроме того… вашингтонские политики – это своего рода… каста. Ближний круг. В него сложно проникнуть, но если ты стал своим – ты знаешь очень многое… и можешь влиять очень на многое. Не счесть законов, которые были приняты, потому что так этого кому-то захотелось. Отец был очень умным…
– Можешь не рассказывать.
– Но я хочу! Эта Николь… она познакомилась со мной в старшей школе. Я думала, что она моя подруга. Привела ее домой… отец и мать были не против… должна же я была как-то социализироваться. Потом оказалось, что она установила у нас подслушивающее устройство. Ее отец входил в спецгруппу, которая шла по нашему следу.
Дети шпионов. Весело.
– Папа… он не был военным. Он не был бойцом. Он не был героем. Он был просто офисным клерком. По выходным – он ездил в Уоллмарт и закупался продуктами на всю неделю. И когда ФБР пришло за нами… он не смог ничего отдать, кроме своей жизни. Он просто отдал свою жизнь ради нас… и ради агента, которого он спасал.
– Ты знала о том, кто твои родители?
Маша покачала головой. Потом кивнула:
– Я всегда знала… что с нами что-то не так. Но не знала, что именно. Мама… рассказала мне перед тем, как… нам пришлось уезжать. А с папой… с папой я так и не успела поговорить.
– А Николь? Ты уверена, что это она?
– Да. Я уверена…
Уверена.
У меня в стенке был бар, а там стояло спиртное, которое стояло там годами нетронутым. Но сейчас я прошел к бару, взял чешский хрусталь и коньяк «Арарат», подаренный мне покойным Володькой. С ними вернулся на кухню, разлил…
– Кто такой Михаил Ефимович?
– Он мой… двоюродный дядя… по материнской линии. Когда мы приехали в Москву… он устроил маму работать на Гостелерадио, а меня – в университет. Смешно… все учили английский, а мне приходилось учить русский.
– Они убили моего друга, – сказал я.
– Что?
– Что слышала. Мой друг. Он жил в Ростове-на-Дону. Кто-то выманил его из города, его пытали, потом отрезали голову.
Маша поднесла руки ко рту. Я не переигрывал, нет. Помню, как мы освобождали бабу, жену советника, которая поехала в какой-то кишлак за пределами Кабула, чтобы там вылечить какую-то хронику… вылечила. Потом с ней мы километров семь уходили к вертолетной плошадке… просто потому, что ближе вертолет сесть не мог. Я тогда понял, что женщина может вынести очень многое, наверное, больше, чем мужчина.
– Идет война. С половиной мира. Стоит только нам дать слабину, – я многозначительно посмотрел на Машино перемотанное запястье, – и нам крышка. Самая мимолетная слабость – и нам конец. Нам всем…
Я встал.
– Собирайся.

Примерно минут через двадцать мы вышли из подъезда – и тут.
– Саня…
Б… а, это что за явление Христа народу?
– Саня… сколько лет, сколько зим…
И тут я вспомнил…
– Саня… ты откуда?
– Да вот… прямиком из Германии, а? Думаю, дай зайду.
Впечатляющий нос моего… нет, не друга, этот тип мне не друг, уставился на Машу.
– Твоя жена? Поздравляю. Сударыня…
Обалдевшая от напора Маша позволила поцеловать руку.
– Георгий Гельман собственной персоной.
Маша что-то сказала, но Гельман уже ее не слушал.
– Тезка, слушай… я так-то занят.
– Занят. А что на вечер не приходил, а? Брезгуешь старыми школьными товарищами? Ай, нехорошо.
– Жор, я реально спешу…
– Момент…
Визитка перекочевала в карман моей ветровки.
– Позвони. О’кей? Есть новости. Реально – не пожалеешь.

Садясь в машину, я увидел и машину Гельмана – «пятьсот шестую» «Волгу». Жирует, жирует товарищ…
– Кто это? – удивленно спросила Маша.
– Ты ему поверила?
– Нет… клоун какой-то.
– Люблю тебя и обожаю.
– За что.
– За то, что ты есть…
Жора Гельман другом мне никогда не был. Хотя помнил я его очень и очень хорошо.
Очень хорошо.
Мы с ним проучились в одном классе три года. С седьмого по десятый. Жора был полной мне противоположностью – весельчак и заводила. Так как он был не самым сильным в классе, а творил такое, за что неизбежно должен был получать по морде, у него был Санчо Панса – здоровяк Довжанский, Вася, который все время таскался за ним… не знаю зачем. Окончательно отношения наши оформились на выпускном: девушка была одна, нас было двое, и кого она предпочла, вы, думаю, уже догадались. Потом я ушел в армию, а Жора, когда Ельцин разрешил выезжать за границу, двинул с семьей на ПМЖ, причем почему-то не в Израиль, а в Германию.
Я искренне надеялся, что больше я его никогда не увижу.
Еще бы вспомнить, где я был в то время, когда наш класс отмечал годовщину. Кабул? Мазари-Шариф? Джелалабад? Триполи? Басра?
Хороший вопрос, не требующий ответа.
Я завез Машу в больницу – шутить с порезами стеклом не стоит, мельчайший, оставшийся в ране осколок мог наделать беды. А сам начал думать о том, где бы снять квартиру, чтобы этот тип не мог меня найти.
Найдет, я знаю. Гельман найдет…

Ижевск, СССР. Аэропорт. 15 июля 2010 года

Михаил Ефимович повторно прилетел на следующий день.
Он прилетел обычным рейсом «Аэрофлота», в своей неизменной кепочке, обычный командированный из какого-нибудь московского НИИ, пишет докторскую и надо акт о внедрении, который где еще получать, как не в Ижевске. По его указанию его никто не встречал, кроме меня на «Тойоте». Мы вышли из здания аэропорта, сели в машину, и я газанул, с ходу набирая под сотню. Раньше тут, у нового аэропорта, захолустье было, а сейчас расстроились… из кирпича строят.
– Что произошло?
– Надо кое с кем поговорить. И мне, и тебе.
…
– Как Маша?
Я пожал плечами:
– Держится. Про США она мне рассказала.
Михаил Ефимович покачал головой:
– Я говорил, не стоит.
– Почему?
– Почему…
Янкель задумался. Мы уже въезжали в Ижевск, но я почти не сбросил скорость.
– Знаешь, как-то раз мне пришлось побывать на мясокомбинате. И поверь, душевного равновесия мне это не добавило. Но при этом я по-прежнему ем мясо, колбасу…
– За кого вы боитесь, Михаил Ефимович? Не за меня ли?
– За нее. Каждый раз, когда она пересказывает это – она переживает это вновь. А это, поверь, не то, что стоит переживать больше одного раза.
– Михаил Ефимович… – Я помедлил, но все же продолжил: – А зачем вы тогда допустили ее в разведку?
Янкель промолчал.
– Извините.
– Да нет. Ничего. Теперь по Гельману, ты отчет писал?
Я насторожился.
– Да.
– Гельман – это МОССАД.
– МОССАД?!
Сказать, что я удивился – это ничего не сказать.
– Этого не может быть, Михаил Ефимович.
– Почему?
– Это клоун. Я его знаю с двенадцати лет. Он никогда не сможет работать на разведку… слишком несерьезен.
– Именно такие и работают в МОССАДе. Клоуны. Они всегда выглядят несерьезными.
– Гельман… – я фыркнул, – Гельман… он в Германию уехал.
– Он уезжал по линии НАТИВы. Теперь мы можем предполагать, что он и его родители имели какие-то контакты с МОССАДом еще в период пребывания в СССР.
Я пожал плечами. Мой одноклассник – еврейский агент. Анекдот какой-то.
– Ты знаешь, что его отец был специалистом по системам наведения?
– Как же его выпустили? В страну НАТО.
– Вот так и выпустили. За восемьдесят тысяч, твою мать. А ты думаешь, откуда в Израиле такая индустрия?
Это так. До девяностых Израиль представлял из себя еще одну арабскую страну, со своей спецификой. Как только стали приезжать советские евреи – все с высшим образованием, опытом работы в НИИ, в промышленности, кто-то с кандидатскими, с докторскими степенями – все сильно изменилось. Теперь Израиль стал одним из мировых технологических лидеров. Именно израильские беспилотники, начиненные взрывчаткой, врезались в наши аванпосты в Афганистане. Научили, твою мать…
– И что теперь делать?
– Ничего пока. Это забота израильской линии, там у вас на город аж четыре дармоеда сидят, пусть хоть немного поработают. Правильно, кстати, едешь, на завод нам надо.
– А что там?
– Там? – удивленно переспросил Янкель. – Там Эймс. Олдридж Эймс.

Ижевск, СССР. «Ижмаш», пятая проходная. 15 июля 2010 года

«Ижмаш» занимает огромную территорию, она начинается на набережной Ижевского пруда и идет вглубь, ограничиваясь с одной стороны плотиной и рекой Иж, с другой – территорией другого завода, «Ижсталь», с третьей – так называемым МСК-14, новым административным зданием мотоциклетного производства, которое сейчас производило, кроме мотоциклов, еще квадроциклы и снегоходы. За МСК-14, на берегу, находится то, что раньше было еще одной железнодорожной станцией, там был и вокзал – Увинский, железной дороги Ижевск – Балезино. Теперь это просто пути…
Весь «Ижмаш» – а старый завод (есть еще новый, это автозавод и металлургический на другом конце города) называется «основная площадка» – пронизан железнодорожными путями, железнодорожные ветки подходят и к мотоциклетному производству (производство 300), и к оружейному (производство 100). Та ветка, которая идет к оружейному, – сквозная, а не тупиковая, она идет дальше, на пути «Ижстали» и старой грузовой станции. Ветка проходит прямо за так называемой «пятой проходной» – она же «угольные ворота», когда-то тут разгружали уголь и были склады. Иногда рабочие вынуждены останавливаться, чтобы пропустить поезд. Через эту ветку по ночам вывозят продукцию «сотки» – ящики с автоматами, пулеметами, снайперскими винтовками и прочим добром. Союз большой, союзников еще больше, оружие надо всем, оно начинает свой путь именно здесь, в месте, где все дышит славной историей уральских мастеровых. Я тут бываю почти постоянно, оставляю машину на площадке перед проходной и иду в новый корпус оружейки, где расположены в том числе и КБ.
К площадке, представлявшей собой маленькую площадь, ведет целая городская улица, глубоко вклинивающаяся в территорию завода и названная в честь его основателя – проезд Дерябина. К проезду ведет улочка, после ФЗУ рушащаяся резко вниз и с поворотом выходящая на заводскую плотину. Ехать быстро здесь просто опасно, но я проехал на пределе допустимого, километрах на семидесяти. Янкель, сидевший на пассажирском месте, ничего не сказал. Мне вообще показалось, что он тут уже был.
Дальнейший путь был мне до боли знаком, хотя я в основном преодолевал его пешком, а не на машине. У самой заводской территории дорога двоится: направо – на набережную, и дальше можно уходить либо на МСК-14, либо по новой дороге влететь на эстакаду, ведущую через парк на Як-Бодьинское шоссе. Прямо – это в глубь завода. Я выбрал «прямо», нырнул под трубу – и мы поехали узкой, запруженной транспортом дорогой, мимо старых, еще сталинских времен кованых заборов и старых, желтых корпусов…
Места на площадке, конечно же, не было, но я решил, что раз везу полковника КГБ, то могу и пренебречь правилами парковки. Тем более, мою «Тойоту» хорошо знают…
Я остановился. Янкель отпустил стекло до предела, чиркнул спичкой, закурил…
– Так… – сказал он, – правило номер один: глупых вопросов не задавать.
Я пожал плечами.
– Так я их всю жизнь не задавал. А глупых… простите, Михаил Ефимович, это каких?
Янкель курил, неспешно наблюдая за происходящим, за суетой, за «КамАЗами», проходящими в ворота под взором охраны, за рабочими. Он называл это «выдержать ситуацию». Не суетись, остановись и присмотрись – где, что, как. Заставь своего противника нервничать и думать, что он раскрыт. Мне повезло, что я учился у Янкеля ремеслу в Кабуле. Ремеслу разведчика. Вообще-то я не должен был, задача наша была «обеспечивать» добывающих офицеров, но попробуй, отправь кого-то в тот же Госхоз имени двадцатой годовщины Апрельской революции, расположенный совсем недалеко от трассы Пешавар-Кабул в районе границы? Там и пятерки-то отродясь не было – а вот духи ходили. До двенадцати тут была советская власть, обеспечивающая лепешками и керосином, а после обеда – духовская. Вот и крутись, крестьянин, как хочешь. Но там были наши агенты, и мы обеспечивали и контакты, и закладки снимали, и чего только ни делали. И в любой момент нас могла ждать очередь из-за угла или взрыв…
Вот Янкель и учил нас, спецов, агентурной работе. Потому что по-другому не получалось…
– Например, зачем вы убежали из США. Каково чувствовать себя предателем. Или просто делать вид, что ты считаешь его предателем.
Я пожал плечами.
– И не думал задавать таких вопросов, – искренне сказал я. – Вы меня за кого держите?
Янкель аккуратно смял недокуренную сигарету и положил в платочек. В этом весь он – ничего не бросит, не оставит – мало ли потом кто найдет и куда подбросят.
– Нервы. Пошли…

В проходной восемь ручьев, но сейчас не час пик, и работают только два. Я прошел по своему пропуску, а Янкеля не пустили даже по удостоверению полковника ПГУ КГБ. Пришлось звонить в заводоуправление сотки, чтобы подвезли пропуск на предъявителя…
Не знаю, как Михаил Ефимович об этом не подумал…
Сразу за проходной – рельсы. Когда-то этой веткой доставляли уголь в заводские корпуса, сейчас ее используют для вывоза готовой продукции, основные работы идут ночью. Она же сквозная – идет на металлургический завод, так что с той стороны ей же подвозят заготовки. Чтобы попасть в заводоуправление сотки, надо пройти вперед метров двести и потом повернуть направо – по левую руку будет сотка, а по правую – новые корпуса станкостроя. Но Янкель вместо этого задрал брючины и пошел прямо по путям, смешно, как цапля, поднимая ноги. Я махнул парнишке с пропускной, подвезшему пропуск, мол, езжай – и поплелся за Янкелем. Место это было довольно заброшенное, тут не косили траву, и даже рос ивняк.
– Стой! Кто идет!
Не удивился, да и чему тут удивляться. Режимное производство все-таки, грузят продукцию, может быть. Вся продукция отправляется с сопровождающими, с часовыми.
– Полковник Янкель с сопровождающим!
– Полковник – ко мне, сопровождающий – на месте!
Стою. Жду. А чего еще делать остается? Краем уха слышу, как водитель «КамАЗа» ругается о чем-то с теткой-вахтершей.
– Сопровождающий, ко мне!
Я пошел вперед, увидел солдатика с автоматом, Янкеля… и еще я увидел вагон, которого тут не должно было быть…

Вагон на вид был самым обыкновенным, пассажирским – просто что-то бросалось в глаза, я не мог понять, что именно. Он стоял как раз на одном из путей, которые вели с оружейного на металлургический завод, и сколько он там стоял, я не знаю, сюда мало кто суется. Потом дошло – стекла. Стекла все тонированные, серебристые такие, я никогда такого не видел. И еще – это я уже увидел, подойдя поближе – тележки в нем не двухосные, как на обычных вагонах, а трехосные. Вагон был бронированным. И рядом был еще один, такой же.
Мы поднялись по опущенной лесенке и попали в помещение, которое совсем не походило на внутренности других вагонов. Примерно в два раза больше, чем обычный тамбур, внутри – привинченный к полу стул, на стене телефон, глухая стена и дверь без ручки и отверстия для ключа. Откидной столик, на нем – журнал. У «проводника» – «АКС-74У», старый, но действенный короткоствольный автомат.
– Оружие сдаем, расписываемся.
Я отметил, что это прокол – если выставляется пост с оружием, то всегда надо выставлять парный пост. Хотя тут тесно, а дверь, скорее всего, снаружи не открывается вообще никак.
Я свое сдал, у Янкеля не было – только с самолета. Спрятав мой пистолет, охранник снял трубку внутреннего телефона.
– Янкель плюс один.
Лязгнул засов.

Умно сделали. Ничего не скажешь, умно.
Спецвагон – кто его будет искать на заводской железной дороге? Она, наверное, и на балансе-то МПС не числится. Как можно выставить серьезную охрану, при этом не привлекая внимания? А очень просто – загнать вагон туда, где уже есть серьезная охрана. На «Ижмаше» – серьезная военизированная охрана, целый отдел, режимная территория. Но что самое главное – территория «Ижмаша». и прилегающего к нему Металлургического («Ижстали») столь велика, что даже железнодорожный вагон тут можно искать месяцами. В цех загнал какой, типа под погрузку – и ищи-свищи. Тем более что везде вход только по пропуску. И два выхода – можно на балезинский ход выйти, можно – на сортировочную и потом на Воткинск, а можно даже – от сортировочной обратным ходом – на Ижевск – Пассажирский, и дальше – на Агрыз и на магистральный ход – на Москву…
Ох, умно придумали…
И с вагоном – еще умнее. Понятно, что для американцев ликвидировать Эймса есть дело принципа. Он ведь всю агентурную сеть сдал – сто семьдесят агентов. Его едва не назначили заместителем директора ЦРУ по разведдеятельности. Такие потери не ликвидировать за целое поколение. Американцы пойдут на все… но им надо хотя бы понять, для начала, где он. Где? А нигде! Его адрес – не дом и не улица, его адрес – комфортабельный бронированный вагон, который колесит по железным дорогам Союза. То к одному поезду его прицепят, то к другому. И – ищи-свищи…
Вагон, судя по отделке, ранее принадлежал Брежневу. Карельская береза и дорогая ткань – сейчас ткань считается дешевкой, везде кожу лепят. Кушетка, ковер, столик, типично вагонный, чай в подстаканнике. Чуть дальше – еще один стол, уже не откидной, с массивной, «правительственной» лампой с зеленым абажуром…
– Товарищ Аминов…
Худощавый человек, с усиками, в легком свитере встал со своего места. Ага… такой же Аминов, как я балерина.
– Товарищ подполковник Васнецов.
– Глэд ту мит ю… – «Аминов» протянул руку.
– Ми ту, – ответил я, – велкам ту Совиет Юнион, сэр…
Аминов посмотрел на Янкеля.
– Неплохо. Намного лучше, чем раньше.
– Сейчас все учат язык. Три часа английского в неделю, в некоторых средних школах в крупных городах – четыре. Время такое.
Эймс говорил по-русски чисто, но с акцентом. Интересно, там выучил, в Языковой школе в Монтеррее – или уже здесь?
Я мельком бросил взгляд на обложку лежащей на столике книги – «Анна Каренина», на русском.
– Мы нуждаемся в вашей консультации, товарищ Аминов. – Янкель даже сейчас гнул свою линию.
– Моей? Я уже давно не в деле…
– В этот город прибыла очень интересная американка…
Афганский опыт научил меня внимательно смотреть за людьми, чтобы не пропустить тот момент, когда принимается решение… Внимательно наблюдая за людьми, можно даже вычислить смертника в толпе. Так вот Аминов… или Эймс, как его правильно… он отреагировал так, как если бы ему сообщили о том, что он скоро умрет. С выдержкой, но…
– Зовут Николь, – сказал я, – так же и назвалась. Рост… пять и восемь, примерное, на вид двадцать шесть… двадцать семь, где-то так. Брюнетка, умеет себя преподать, красивая, глаза… темно-серые.
– Простите…
…
– Я бы хотел прогуляться. Я давно не гулял.
– Это…
– Здесь же режимный объект…
Янкель выругался на своем языке. Потом посмотрел на меня, я кивнул.
– Можно обеспечить. Сейчас позвоню.
– В город ни шагу. Только на охраняемой территории.
Свой пистолет я получил обратно. Вместе с Эймсом шли еще двое, один – как я понял, личный прикрепленный, который вообще от него не отходил, второй нес спецчемодан. Нажимаешь кнопку на рукоятке, две половинки чемодана отлетают, и в руках оказывается готовый к бою автомат…
Мы шли в сторону плотины заводской территорией. За спиной остались новые цеха, специально построенные под массовое перевооружение на «АК-74», а здесь цеха были старые. Некоторые еще дореволюционные. По заводским дорожкам трещали мотоциклы – это у нас технологический транспорт, бесшумно ездили электрокары. Попадавшиеся на пути рабочие с удивлением смотрели на нашу странную процессию.
– Что здесь делают? – спросил Эймс.
– Оружие, – ответил я, взяв на себя роль экскурсовода на общественных началах, – здесь делают оружие.
– Много?
– В зависимости от заказа. Можно до полумиллиона единиц в год. А еще дальше делают мотоциклы и станки.
– Как называется город?
– Ижевск.
– Не знаю.
– Может быть, Устинов?
– О, да, Устинов…
– Раньше этот город так назывался.
– Я могу немного проехать по городу? Хотя бы на машине? – быстро спросил Эймс, глядя на Янкеля.
Тот отрицательно покачал головой.
Интересно… как же надо жить… скрываясь годами, не видеть ничего вокруг. Только бронированный вагон и переезды, переезды, переезды. 
– Можно дойти до плотины, – сказал я, – и, наверное, можно подняться наверх, на верхний этаж старого корпуса. Оттуда хорошо виден город, и это охраняемая территория.
– Это тоже нежелательно. С набережной могут выстрелить.
– Я могу попросить поставить там мобильный пост, – я снова достал сотовый.
Мне все-таки хотелось показать этому человеку, бывшему заместителю директора ЦРУ, наш город. Хоть немного.

Плотина была старая, она почти не изменилась с тех пор, как построили завод. Массы воды из пруда – по размеру это небольшое озеро – вырывались из плотины и падали по наклонным бетонным каналам. Сразу за плотиной – была лестница, выходящая к зданию бывшего Совмина. Она была по традиции чугунной, кованой.
Бывший замдиректора ЦРУ, не отрываясь, смотрел на кипящую у плотины воду. Охрана нервно смотрела наверх – уж очень хороша позиция, и машины постоянно идут.
– Сколько лет этому городу? – спросил Эймс.
– Больше двухсот.
– Немного. Почти как в США.
– Неподалеку есть город Казань. Ему только что исполнилась тысяча лет.
– Знаю, – ответил Эймс, – я был там. Проездом.

Главный корпус Ижевского оружейного завода – это самое старое здание из всех, сохранившихся в городе, оно было построено в тысяча восемьсот втором году, еще до войны с Наполеоном. Оно же и самое красивое – его строили как уменьшенную копию петербургского Адмиралтейства, со шпилем. В работе оно уже не использовалось. К сожалению, здание, внешне презентабельное, внутри находилось в ужасном состоянии, нуждаясь в реставрации. Его плачевное состояние было обусловлено тем, что его никак не могли передать на баланс Минкульта. Здание, безусловно, представляло из себя историческую ценность как памятник архитектуры, но оно же находилось на охраняемой территории оружейного производства, и туда нельзя было водить туристов. Говорили о том, что надо изменить схему охраны, вообще оставить старые цеха и открыть там музей уральских заводов, но против было КГБ, не желая согласовывать новую схему безопасности, и министерство оборонной промышленности, не желая выделять деньги. В общем, все стояло на одном месте лет уже…дцать.
У меня был фонарик и швейцарский нож, поэтому под неодобрительными взглядами охраны я вскрыл замок и посветил внутрь. Там было темно и сухо.
– Можно…
Охранник отстранил прикрепленного, зашел первым. Не доверяет. По инструкции правильно… хотя помню я, как визит Первого обеспечивали в Кабул. Там тоже… «девятки» понаехало… хотя одна наша группа их бы всех… понятно, в общем. Мы третий круг обеспечивали, потому душки и не прорвались.
– Можно…
Заходим внутрь… фонари светят во все стороны. Здание совсем старое, внутри толстенные стены, все арки полукруглые… это тысяча восемьсот второй год, тут ничего не изменилось, и выработанное здесь оружие било французов при Бородино, англичан в Крыму, японцев в Маньчжурии. Тут – сама история. Окна заделаны фанерой и досками, но часть отпало от сильного, дующего с пруда ветра – и потому относительно светло…
Поднимается наверх – главный корпус.
– Одну минуту!
Я иду первым, выглядываю. Сразу около памятника Дерябину стоит знакомая, припаркованная «реношка». Салатового цвета, эта партия шла на собственные нужды завода, они все в одном цвете. Я машу рукой, и «реношка» мигает фарами.
Все. На месте.
Конечно, в ВОХРе оружие если и положено, то только наган. Но на стрельбище в/ч, которое по Як-Бодьинскому тракту, оружие возят в таких же вот машинках. Точнее, не оружие, а образцы. Отличие образца от оружия в том, что у оружия есть серийный номер, индекс ГРАУ, акт о принятии на вооружение, согласованный с Военно-промышленной комиссией, набор конструкторской и технологической документации, приказ об освоении в производстве, строка в плане и много чего другого. А образец – это просто совокупность деталей, отчерченных конструктором в Кате, выработанных в ПМС (семьдесят девятый цех) и собранных – и по случайному стечению обстоятельств сильно похожее на автомат. Или пулемет. Или снайперскую винтовку. Но это не оружие, нет. Это образец, товарищи, просто положенные на металл и пластик мысли конструктора. Так что если в той машине, скажем, лежит новый пулемет, предназначенный для борьбы с душманами на дистанции от тысячи метров. Или винтовка, предназначенная для борьбы с легкими бронированными вездеходами типа «Хаммер» и зависшими вертолетами…
– Можно…
Я уже знаю, что увидит «товарищ Аминов». С этой стороны Ижевск очень красив – он тут и начинался, у пруда. Если идти от плотины, то наверху мы видим Парк культуры и отдыха имени Горького – бывший дом начальника завода, а внизу, на самой набережной – старое здание ПТУ, бывшее ремесленное училище. Дальше идет сама набережная, яхт-клуб, и около нее уродина гостиницы – многоэтажки. А дальше – набережная, прилегающий к ней жилой район, еще один яхт-клуб, здания секретного завода, занимающегося производством систем ПВО, и под ними – пляж, а дальше – третья пристань и лес. Вообще-то Парк культуры и отдыха имени Кирова, но это не парк, это настоящий лес. Интересно расположен пляж – прямо перед зданиями завода по производству систем ПВО, там намыт песок, дальше – резкий подъем вверх и сверкают зеркальными окнами корпуса. И тут же горожане отдыхают. В этом весь Ижевск – то, что для других секретно, для местных обычное дело.
А сам пруд большой. Говорят, что города должны стоять на воде, речка Иж, конечно, так себе речка, но пруд заменяет любую речку. Некоторые озера – меньше этого пруда, по нему даже теплоходы ходят…
– А это что?
– Где?
– Вон, дорога.
– Дорога. Провели как часть кольцевой, чтобы не ездить через центр. Удобно.
– На снимках не было.
…
– На спутниковых снимках. Я хорошо их помню.
Я пожал плечами.
– Строимся…
– Сколько здесь живет людей?
– Сейчас? Почти восемьсот тысяч, а что?
– Как американский город. А как с жильем?
Я украдкой посмотрел на Янкеля, тот кивнул.
– Очередь пять-шесть лет, если меньше социальной нормы, то дадут бесплатно. Если вступишь в кооператив – построят через год.
– Кооператив? Совместное?
– Да. Люди объединяют свои деньги и заказывают строительство.
– А сколько стоит жилье?
– Примерно четыре годовые зарплаты рабочего, если обычное. Государство дает кредит. Два процента годовых.
– А машину. Сколько ждать машину?
– Нисколько. В сотне километров отсюда, в Елабуге, построили завод, он дает полмиллиона машин в год. Больше ничего ждать не надо.
– Но там… можно купить только один вид машины?
Я пожал плечами.
– Ну, она же ездит, верно? «Форд» тоже производил только один вид машины, но она была очень доступной. К тому же там не один вид машины, есть полноприводный вариант, есть варианты с тремя и пятью дверьми.
«Товарищ Аминов» задумчиво посмотрел в окно.
– Вы живете лучше, чем мы думали.
…
– Николь, скорее всего, это Николь Шлезингер, дочь Карла Шлезингера. Он не кадровый сотрудник ЦРУ, он скорее… свободный художник, я правильно говорю?
– Товарищ Аминов, разве в ЦРУ такое возможно? – спросил Янкель.
– Возможно. После доклада комиссии Черча все возможно. Вся нелегальная деятельность еще при мне переводилась под крыши исследовательских университетов, частных компаний и тому подобного. Ключевым фактором была способность проекта к самоокупаемости, к финансированию. Ведь если из бюджета не выделяются деньги, то и проконтролировать ничего невозможно, не правда ли?
– А самоокупаемость – это не торговля наркотиками из Пакистана и Афганистана? – резко спросил я.
– Было и такое, – подтвердил «Аминов», – с наркотиками ЦРУ познакомилось еще в Китае, в сорок девятом. В шестидесятые мы организовывали наркотранзит из так называемого Золотого треугольника, места на границе Вьетнама и Лаоса, там был лучший кокаин в мире. Ну а в Афганистане выращивают опиум, который потом идет на героин.
– Мы отклонились от темы, – сказал Янкель, – речь шла про мисс Шлезингер.
– Да… Карл Шлезингер был ветераном Вьетнама, но потом он стал адвокатом, познакомился с крупными тузами на Уолл-стрит. Организовал собственную адвокатскую контору, но это было лишь прикрытие. От всех других адвокатских контор она отличалась тем, что могла предоставить клиентам «чувствительные» услуги.
– Вы говорите о заказных убийствах? – спросил Янкель.
– Нет. Нет. Нет… Это примитивное понимание. Большинство проблем можно решить и без заказного убийства. Например, если дочь какой-то крупной шишки подсела на наркоту, Карл мог договориться с сицилийцами, и больше ни один дилер в городе не осмелился бы ей продать. Или, например, если в какой-то компании подозревали, что кто-то из сотрудников сливает информацию налево – Карл мог организовать негласную проверку, понятно, что с нашей помощью, помощью наших сотрудников. Отставных, конечно.
…
– В конце восьмидесятых ЦРУ начало исследования по теме «Наследие». Его целью было подготовить новое поколение разведчиков по вашему стандарту – когда к разведдеятельности готовят с детства. Первоначально в проекте было четырнадцать человек. Уже в школе они учили языки, с ними занимались специальные репетиторы. Родители у всех детей этой первой группы были кадровыми сотрудниками ЦРУ, они и занимались с ними лично, и контролировали ход обучения. Проект виделся так, что каждый ребенок из проекта «Наследие» должен был иметь как бы две идентичности. Первая – обычный гражданин, с обычной профессией, вторая – прирожденный разведчик, смелый, сильный, ловкий, подготовленный. Обученный с детства двойной игре. Николь точно была в проекте.
– Поздравляю, – сказал Янкель, – вы уже калечите собственных детей. Заставляете их жить двойной жизнью с детства, лишаете их детства.
– Да бросьте, – беззлобно сказал Аминов, – это детский сад по сравнению с тем, что творит армия. И вы скажете, что у вас таких программ нет? Ни за что не поверю. Идет холодная война. И каждый в ней делает все, чтобы победить.
Я глянул на улицу… опыт Афганистана заставлял меня даже в родном городе время от времени смотреть по сторонам, оценивать ситуацию. «Рено» мигал аварийкой.
– Аварийный сигнал. Уходим.

– Он не идейный? – спросил я, когда мы сели в машину на стоянке у проходной.
– Нет, – сказал Янкель, – хотя человек очень незаурядный. Его отец ветеран ЦРУ, в семье были постоянные скандалы, в каком-то смысле отец его психологически искалечил. Ему безгранично доверяли в ЦРУ, он избежал чисток Энглтона, и за счет этого сильно продвинулся по карьерной лестнице – вплоть до начальника отдела внутренней контрразведки – должности, которую ранее занимал Энглтон. Его проблемы с алкоголем были настолько серьезные, что жена ушла от него, попутно обобрав до нитки. Потому-то в один прекрасный день он и постучал в двери советского посольства. На своей должности он имел неограниченный доступ ко всем агентурным делам и выдал нам всю агентурную сеть. Потом его пришлось спасать. Здесь мы лечили его от алкоголизма, ему и сейчас нельзя больше бокала красного вина в день.
Я молчал. Разведка – чертовски грязное дело, и в ней нет подонков – есть материал для работы. Отец Маши был явно чище и достойнее Эймса, но он мертв, а Эймс – жив. Нет в этом мире справедливости.
– Нету…
– Что? – спросил Янкель.
– Нету счастья в этой жизни, – сказал я. – Что мне делать?
– Теперь ты знаешь, что можно ожидать от этой Николь. Я рассчитываю, что ты поработаешь с ней. Она подкатила к тебе один раз, подкатит и второй.
– То есть? – переспросил я.
– То и есть. Трахни ее. И попытайся понять, что ей здесь надо. Я останусь здесь, буду тебя курировать. Дело особой важности.
Я посмотрел на себя в зеркало заднего вида машины. Досчитал до пяти. Потом в обратном направлении – от пяти до нуля.
– Я – не ласточка, Михаил Ефимович. Я немного другим занимаюсь.
– Ишь, какие мы! – разозлился Янкель. – Приказ будет, и ласточкой станешь, и…
– Я советский офицер.
Янкель мгновенно перестроился.
– А в чем проблема? Я тебе не шестидесятилетнюю в постель подкладываю. Сто двадцать на сто двадцать, на сто двадцать.
– А знаете, как говорится, баба целку один раз теряет.
…
– Работать я буду. Но в пределах, которые установлю для себя я сам. Половой тряпкой я быть не собираюсь. Чтобы потом сбухаться, как вон этот…
Янкель молчал, что могло означать все что угодно.
– Куда вас отвезти, Михаил Ефимович?
– Квартиры у вас тут как снимают? – проворчал Янкель.
– Да как везде. Через сеть. Если надолго, жучки тусуются в сквере, чуть повыше Чулка. Там подешевле, и никаких вопросов с пропиской и всеми делами.
– Поехали…

«Реношка» салатового цвета стояла у нового заводоуправления, у гаражей (там же инструктажи по технике безопасности проводят, и есть оружейный магазин), я подъехал, опустил окно.
– Что?
– Да тип какой-то крутился с импортной камерой. Решили перебдеть.
– Правильно решили.
– Нет проблем…

Ижевск, СССР. Парк культуры и отдыха им. Кирова. 18 июля 2010 года

И так вот я оказался меж двух огней, между молотом и наковальней. С одной стороны – Маша, с другой – эта Николь.
Я не знаю, это специально Янкель такие подлянки подкидывает или как? Случайно у Михаила Ефимовича ничего не происходит.
Я помог Янкелю снять квартиру в центре, в сталинке (потолки там были три метра, а вот ванной не было, советскому человеку положено в бане мыться!), сам поехал домой. И только приехал – позвонил Гельман. Домой. Моего телефона нет в справочниках, и он не мог его помнить с юношества, так как когда мы учились в школе – я жил в другом месте и телефон был там. Но Гельман где-то нашел телефон и позвонил.
Договорились встретиться в Парке культуры имени Кирова. Это чуть выше ЭМЗ, электромеханического завода, он же Купол. Производство секретной электроники и систем ПВО. Это для любых встреч минус – район под контролем и милиции, и КГБ. С другой стороны – парк Кирова не ограничен, он заканчивается лесом – там даже лоси есть, в период гона бывает, что в город выбегают. И чтобы капитально прочесать лес, надо поднимать всю СМЧМ, обслуживающую город. И то может не хватить…
– Как я тебе?
Я критически посмотрел на Машу, она была в светлом платье, довольно коротком и открытом. Я чистил «Гюрзу» на компьютерном столе.
– Джинсы надеть не хочешь? – сказал я. – А то мало ли…
Маша надулась и ушла в комнату. Не выходит у меня с женщинами.
Закончив с пистолетом, я тоже начал одеваться. В джинсовый костюм и джинсовую же куртку. Так давно никто не ходит, в девяностые как дорвались до легального денима, так все готовы были трусы джинсовые купить, а теперь даже «Левайс», мечта жизни советских прыщавых подростков, энтузиазма не вызывает. Вон, в «Светлане» лежит – и ткань, и джинсы готовые – и никому на фиг не надо…
Зачем? Именно потому, что так никто не ходит – нас легче будет отслеживать. Второе – ткань грубая, крепкая, не рвущаяся – самое то, на случай неприятностей.
Пистолет – в кобуру под мышкой, напротив, для уравнивания – три магазина снаряженных. В «Гюрзе» магазин на восемнадцать, почти как на «стечкине», но патроны девять на двадцать один, бронебойные. Новые варианты – пробивают рельс.
«ПСМ» в карман, там я наскоро подшил, как надо. Еще один пистолет в рукав, он маленький совсем, экспериментальный. Его даже на вооружении нет. Сделан всего в нескольких десятках экземпляров, по схеме это «ПМ», но в магазине всего четыре патрона, пятый в ствол, который тоже укорочен. С виду игрушка, но кладет насмерть. Я его взял «для опробования» в первом отделе Ижевского механического, он совсем рядом, двести метров пройти. Там меня хорошо знают…
Появилась Маша – светлая блузка, длинные ноги в джинсах. Я восхищенно поднял большой палец…

Парк культуры и отдыха, как я уже говорил, расположен около Купола, это другой конец города. Я решил ехать по Карла Маркса, потом – свернуть на Максима Горького. Максима Горького раньше стояла то и дело, но теперь, как пустили дорогу по набережной, пробки рассосались. Это теперь с завода в город не выехать…
Про Карла Маркса и говорить особо нечего, а вот Максима Горького – это одна из самых старых улиц города. Там стоит дом, в котором большевики Ижевска собрались на первую сходку, там раньше был храм, ныне переделанный в кинотеатр «Октябрь», там раньше размещалось правительство – это здание сохранилось, но в нем теперь второстепенные службы сидят. Раньше еще была площадь, но теперь она застроена – там ДК «Ижмаш», а за ним – музей «Ижмаша». Михаил Тимофеевич, покойный, там часто появлялся, там же людей принимал. И памятник советским оружейникам, ковавшим победу в ВОВ. Ижевск выдал армии вдвое больше стволов, чем вся промышленность Великобритании.
Дальше – с одной стороны парк Горького с аттракционами, бывший генеральский сад, слева, а справа – немецкий дом с рестораном на первом этаже. Там жили немецкие оружейники после ВОВ, они участвовали в модернизации заводов, в конструкторских работах. За немецким домом – купеческие дома, там сейчас книжный, райсуд – и дальше громадная бетонная уродина. Это «Аксион» – еще один суперсекретный завод, там производятся кухонные комбайны, электромясорубки, коллиматорные прицелы и начинка для «Энергии-Буран». Дальше по левую руку их ДК, еще старой постройки, а по правую – бывшее здание Ижевского технического университета – это эвакуированный из Москвы МФТИ имени Баумана. А дальше – «лыжи Кулаковой» и новая, уже ельцинская застройка, на которую я смотреть не могу.
У Дворца пионеров поворачиваем налево, дорога уходит резко вниз – рельеф такой, что можно ралли устраивать. Я тут раньше жил, пока не переехал. Прибавляю скорость – проскочу трамвайные пути и проеду так, чтобы выйти напрямую к электромеханическому. Во дворах припаркуюсь.
– Не надо торопиться, не надо волноваться…
– Да поняла я!
Маша злая. Нервничает. Возможно, из-за того, что я не оценил ее платье, возможно, потому что при ней два пистолета.
Почему я принимаю такие меры предосторожности? А потому, что если американцы пошли ходить почти в открытую, то про МОССАД и его позиции в городе мы не знаем почти ничего. А ну как тут команда «Кидон», профессиональных убийц? Я с ними сталкивался в Египте, в Ливии – хорошего мало.
Тихий район – слева набережная, справа высотки и магазины. Эти дворы мне до боли знакомы, пацаном тут бегал. Кружным путем заезжаю во двор и паркуюсь за кафе «Бригантина». Мельком замечаю красную «Тойоту» – значит, и братва тут. Знаю я ее владельца…
– Готова?
…
Я достаю рацию.
– Кабан на связи, ответьте.
– Кабан, это Посол. У нас одиннадцать.
Отвечает Янкель. Значит, все на местах, но Гельман не появился. Пока.
Интересно, а что будет? И вообще – что с ним делать? Брать? А за что? То, что он в Израиль уехал – не преступление, старого друга решил повидать – тоже. Прокурор быстро напомнит про соцзаконность и про то, что сейчас не тридцать седьмой.
– Вас понял.
…
– Пошли!
Выходим из машины – и тут, как назло, Жендос с братвой. Это как раз он – владелец красной «Короллы». Любит повыпендриваться человек.
– Кабан. Оба-на…
Б… Еще и датые – время обеденное, а уже готовы. «Бригантина», впрочем, то еще местечко, там с утра наливают…
– Жека.
Обнимаемся, Жека моментально просекает, что при мне «ствол». Меняется в лице.
– С красавицей познакомишь?
Краем глаза замечаю – красная точка на вывеске «Бригантины». Это снайпер, целится со здания шестнадцатиэтажки рядом. Смотрю туда и отрицательно качаю головой – нет, нельзя. Для верности делаю запрещающий жест – касаюсь рукой левого уха.
– Потом как-то, ладно.
– Да ты чо, фрайер… – вступает один.
– Расход, пацаны. – Жека моментально просекает ситуацию. – Этой мой друган с детства. При делах.
Про то, что я воевал, Жека знает. Он тоже, кстати, прошел Афган – по срочке, тогда туда еще срочников посылали. Из Афганистана он вернулся внешне целый, но тяжело искалеченный нравственно, как и многие «афганцы». Начал пить, употреблять наркотики и быстро ушел в криминал…
– Давай, братан, увидимся.
– За руль пьяным не садись! – Я выделяю интонацией.
– Понял. Спасибо за совет.
Их, конечно, примут, совсем скоро. Но одно дело просто ночь в трезваке посидеть, пока все не разрешится, и другое дело лишиться прав. А ГАИ, учитывая, что в дело замешан КГБ – будет карать жестко.
Даю тоном подтверждение – все в порядке. Выходим на улицу – «Бригантина» на повороте на «Аксион», только улицу перейти – и ты в парке.
– Знакомые? – говорит Маша.
– Ага. Друзья детства. Такие вот у меня были друзья…
Не спеша идем к парку. Суббота, поэтому народу много, мамы с колясками, дети. Мы похожи на обычную семью, такие, как все. Если не считать рации и пяти пистолетов с собой…
Дом, милый дом…
– А у тебя в США, какие друзья были? – спрашиваю я, чтобы хоть что-то спросить.
– Разные. Я почти не помню их…
Правая рука едва заметно дергается – я в ответ поднимаю руку. Есть контакт.
Это «Синичка». Мы так назвали систему бесшумной связи, ее разработали в Афганистане для спецназа. В засаде рациями пользоваться нельзя, а иногда бывает нужно срочно передать информацию. Бывает нужно передать информацию, и если ты под прикрытием, на афганской улице, под видом торговца или бездельника или еще кого.
«Синичка» – раньше это была коробочка с молоточком, сейчас система встроена в часы, это приемник. Передатчик в другом кармане, он может быть замаскирован подо что угодно, это просто коробочка с кнопкой. Командирский передатчик – это часто или радиоприемник, или сотовый телефон. Передача осуществляется не голосом, а сигналами Морзе, который знает каждый спецназовец. Точка – тире – точка. Обратная передача – так же, просто нажимаешь на кнопку, работаешь, как на ключе. Молоточек постукивает по твоей коже короткими – длинными, ты переводишь. Командир выбирает, кому передать сообщение цифрами или веньером, настраивая радиоприемник. Никакого шума, никаких запросов – с виду вообще не заметно, что человек принимает или передает информацию. Понятно, что «Войну и мир» так не передашь, но спецназ обменивается короткими сообщениями, у него есть даже свой радиосленг, который обычный любитель не поймет. У «Синички» есть также функция тревоги – это удар током, несильный. Раньше, кстати, на первых вариантах «Синички» молоточка не было, и все сообщение передавалось именно так, слабыми импульсами тока, короткими – длинными. Хорошего мало…
Парк – сталинской еще закладки, ворота, дальше слева сцена, справа дорога в относительно обустроенную часть парка и к аттракционам. Аллея, уходящая вперед – там памятник Кирову и видна телевышка. Потому сленговое название «Киров на игле». Торгуют семечками, пирожками, татары торгуют чак-чаком, который в жару не слишком хорошо идет. Торгуют перепечами…
– Не проходите мимо! Цирк братьев Запашных!
О! А вот и Михаил Ефимович. Билетами торгует.
– Только два представления! Последние билеты остались, граждане! Подходим, не стесняемся.
– Билетик не хочешь, Маш?
Проходим мимо. Я оглядываюсь… дети… дети… плохо это.
– Иди, купи минералки. Я огляжусь.
Маша фыркает, но идет за минералкой.
Откуда придет Гельман? С города? С леса? С пляжа – там еще и на пляж спуск, за памятником? А если он предложит на пляж сходить? И раздеться?
Скажу, что купание запрещено, а больше и в голову-то ничего не приходит.
Тепло. Солнечно. Бегают, кричат дети. Справа на бетонном заборчике самодеятельный рынок, там встречаются спекулянты музыкой и книгами – это еще лет двадцать назад повелось, сейчас там никакой спекуляции нет, больше это клуб по интересам. Из динамика старенького «Иж-301» похрипывает Розенбаум.

Прибыла в Одессу банда из Амура,
В банде были урки, шулера.
Банда занималась темными делами,
И за ней следила Губчека.
Мурка, ты мой муреночек…
Мурка, Мурка…

– Сань!
А вот и Гельман. Снова – как ниоткуда, я его только за пять шагов и заметил.
– Жорик…
Жора был одет примерно так, как и одеваются советские люди на прогулке – кепка, белая рубашка с коротким рукавом. Появился он оттуда, откуда доносился грохот палок – там городошники собирались.
– А это Маша. Если ты не запомнил с прошлого раза.
Жора снял очки и близоруко посмотрел на Машу. Потом опять надел. Клоун, чисто клоун. Создает впечатление, не важно какое.
– Ну, Маша не новость, Маша у него уже была, чтоб вы знали…
– Жор, а может не надо меня так откровенно сдавать, а?
– А чего не надо-то? Это моя сестра была.
– Ага. Еще что соври – сестра она твоя была…
Гельман залупал глазами.
– А чего? Она из богоизбранного народа, значит, сестра мне. Мы все братья и сестры.
– Только ты об этом поздновато вспомнил, верно?
– Сань, ты чего, в обиде, что ли, на меня до сих пор? Кто старое помянет…
– Так вот ты и помянул, Жор! Чего надо-то?
– Присядем?
– Куда?
– Да вон туда…
Дело в том, что все скамейки, конечно же, были заняты народом. Скамейки стояли так, что спиной ты был к высаженным березам, за которыми был высокий забор с колючкой – это уже «Аксион». Но можно было сесть на тот самый невысокий, бетонный бордюрчик, высотой примерно в полметра, на котором ближе к входу как раз была книжно-музыкальная толкучка. Только так – ты садишься спиной к лесу.
Может, на это все и рассчитано?
Я показал Маше – прикрывай. Это значило, что надо под любым предлогом остаться на своих длинных ногах и смотреть назад, чтобы со спины никто не подобрался. Но Маша не поняла. Вот, Михаил Ефимович, подогнал напарничка…
Мы сели. Чуть подальше – компания с пивком. Не наши. Из наших я заметил только одного – перекрывает отход на пляж и в лес. Заметил только потому, что знал его в лицо.
– Как жив Саня?
– А будто не знаешь.
– Знаю, Саня. Знаю, не буду скрывать.
– Жор, ты тут как, законно или нет?
– Как представитель посольства. Ксиву показать?
Жора полез в карман, я придержал.
– Не надо ничего показывать.
Дипломатические отношения между СССР и Израилем были восстановлены в 1995 году. С тех пор – по Москве, по другим крупным городам – толкутся представители Нативы, общества советско-израильской дружбы. Открывают молельные дома и синагоги, раздают приглашения на выезд, смотрят, где что плохо лежит. Израиль недооценивать нельзя, равно как и его интерес к нам. Не открой Борис Николаевич ворота – и был бы Израиль еще одной арабской страной, а так – настоящий кусочек Европы на Востоке, лидер в электронике, военных технологиях…
Тем временем «Мурка» в магнитофоне сменилась другой, куда более знакомой для меня песней. Песней, от которой где-то в глубине скапливался жгущий душу яд, а память напоминала о том, о чем я хотел бы позабыть…

Ах, какого дружка потерял я в бою,
И не сорок два года назад, а вчера,
Среди гор и песков, где сжигает жара все вокруг,
Опаляя недетскую память мою.
Слышишь, друг,
Мой дружок, мы взошли на некнижную ту высоту,
Под которой ты лег.
Ах, какого дружка потерял я в бою…
Мы всю жизнь любили читать о войне.
Он не ведал никак, что вот выпадет мне под огнем
Его тело тащить за валун на спине.
Далека – тридцать метров – но как же была далека
Та дорога меж ночью и днем.
Песок да камень.
Печальный свет чужой луны над головами.
Равняйсь на знамя!
Прощай, мой брат,
Отныне ты навеки с нами,
Прости, что ты погиб,
А я всего лишь ранен
В горах Афгани, в Афганистане.
В Афганистане…

– Жор, давай побыстрее, – сказал я, нарушая все правила разведывательной работы, – спешу я. Не надо вокруг да около ходить.
Жора покосился на Машу.
– Она знает.
– Даже так…
– Говори.
Жора сплюнул – как тогда, в детстве – под ноги.
– Ладно. Мы знаем, кто ты такой. Мы знаем про интерес советской разведки к Мохаммеду Юсефу. Мы даже знаем, что именно твоя группа пыталась освободить Юсефа близ Сараево. И столкнулась там с американцами, верно?
Я посмотрел Жоре в глаза.
– Жора. Это знаешь ты, это знаю и я. Это не интересно слушать. Расскажи мне о том, что мне будет интересно. А то я встану и уйду.
– Мохаммед Юсеф – курьер очень важного человека. Очень важного.
– Кого именно?
– А сам не догадываешься? Большого шейха.
Большой шейх…
Враг номер один.
Осама бен Ладен, он же Усама. Лидер организации Аль-Каида, что в переводе значит «база», «основа». Это одна из крыш ЦРУ США, пакистанской межведомственной разведки ИСИ и нелегальной организации, известной как Спортивный клуб. Спортивный клуб – это нелегальное объединение, включающее в себя руководителей разведслужб США, Франции, предположительно Великобритании и нескольких стран Ближнего Востока, созданное с целью недопущения распространения коммунизма на Востоке, борьбы с молодыми офицерами, БААС и нашим влиянием. Но Спортивный клуб – это организация почтенная, в нее входят уважаемые люди, политики, спецслужбисты, которые озабочены тем, что все больше и больше людей на Востоке задаются вопросами о справедливости перераспределения национального богатства. А Аль-Каида – это боевая террористическая организация, которая не только ведет войну с Советским Союзом и безбожниками-коммунистами, но и весьма эффективно утилизирует скапливающийся у руководителей Спортивного клуба биомусор. Ни для кого не секрет, что в Афганистане воюют не афганцы, там теперь воюют в основном наемники. Приходит в камеру какой-нибудь арабской тюрьмы мулла и спрашивает – кто хочет принять участие в джихаде – на выход. Вот и выбирай – или джихад, или сидеть лет десять-пятнадцать еще. А то и топор палача. Ну и что вы выберете на месте арабского зэка?
Организация, которая занималась переправкой в Афганистан желающих поджихадить со всего арабского мира, называлась «Мактаб аль-Хидмат», организация содействия. Ее возглавлял как раз шейх Осама бен Ладен, подданный Саудовской Аравии, который в школе попал в группу, возглавляемую изгнанным из Сирии членом «Братьев-мусульман». Затем он, врач-фанатик из Египта по имени Айман аль-Завахири, приехавший в Афганистан как врач, и палестинский профессор богословия, шейх Абдулла Азам, провозгласили, что война с Советским Союзом и коммунистами-безбожниками не исчерпывается одним Афганистаном, и создали организацию Глобальный салафитский джихад. Но больше всего она была известна как Аль-Каида – так называлась тетрадь, в которой сам шейх Осама, живший в Пешаваре, вел бухгалтерский учет. Он записывал, сколько поступило пожертвований, сколько приехало добровольцев и сколько им выдано денег.
Одиннадцатого сентября две тысячи первого года группам террористов удалось совершить теракты в метро Ленинграда. В результате мощнейшего взрыва обрушился тоннель, хлынул плывун. Погибло более двух тысяч человек.
С тех пор Осама, Завахири и другие стали для КГБ СССР целью номер один. Но так как их защищала американская и пакистанская разведки, добраться до них не удавалось. Немало людей погибло, пытаясь убрать их. Некоторых я знал.
Что же касается Израиля, то его позиция в этом вопросе была двойственной. То, что Израиль никогда не поддерживал террористов – это была ложь, израильских инструкторов видели в Пешаваре, они туда явно не на экскурсию приехали. СССР пытался поднять шум, но в западных СМИ эту информацию рьяно опровергали – оно и понятно, что за джихад, в котором евреи участвуют. Война палестинцев с израильтянами – это вообще тема особая, к афганскому джихаду отношения не имеющая. Точнее, не имевшая до определенного момента. На протяжении многих лет у палестинцев были признанные лидеры, такие как Ясир Арафат или шейх Ясин. Но первый умер при подозрительных, кстати, обстоятельствах, а второго израильтяне откровенно убили, пустив ракету с вертолета. Неизвестно, кому они хотели сделать хуже, но хуже они сделали только сами себе. Потому что в те времена как раз менялось поколение, уходили те, кто был изгнан евреями со своей земли, кто помнил, за что они борются, и почитал признанных лидеров борьбы. А молодое поколение выросло в дикой ненависти, в лагерях беженцев, в чужих странах, но они не признавали старых лидеров и не помнили земли Палестины – их устраивало быть скитальцами. Они искали лидеров в Интернете. И покойный палестинский шейх Абдулла Азам, проживавший в Пакистане и призывавший к непрекращающемуся джихаду по всему миру, имел среди них опасную популярность. Дошло до того, что службы безопасности ФАТАХ и ХАМАС вынуждены были вести борьбу в лагерях со сторонниками Аль-Каиды, сбивавшимися в банды и не подчиняющимися никому, кроме шейха из Интернета.
И таким образом, Израиль оказался перед перспективой борьбы не с изгнанным со своей земли народом, а с глобальной террористической машиной, созданной для противодействия сильнейшей армии мира. Ведь шейх Азам был мусульманином, но он был и палестинцем, и для него вопрос уничтожения Израиля никогда не терял своей актуальности. А аль-Завахири был египтянином, выросшим в ненависти к Израилю – как результат унижения его страны в проигранных войнах. И он тоже не откажется начать против Израиля террористическую войну. Точнее, джихад.
Кстати, поразительный факт. Арабский мир воюет с Израилем с 1949 года, но до сих пор Израилю не объявлен джихад. СССР он объявлен, а Израилю – нет.
И возникает вопрос – при чем тут я?
– А я-то тут при чем?
– При том. Весь арабский мир в ярости. Что-то произошло, что-то такое, что сделало тебя врагом всего арабского мира. И это что-то связано с Юсефом.
Опять…
– Ты понимаешь, что государство Израиль обязано выжить любой ценой. Мы страна длиной сто двадцать пять километров и шириной двадцать пять, нам некуда отступать в случае чего. Наш враг превосходит нас численностью в семьдесят раз. Поэтому нам жизненно важно знать, что происходит? Из-за чего все поставлены на уши? Какая информация ушла с Юсефом?
Жору слушал не только я, слушал и Михаил Ефимович через микрофон. Пока Жора разглагольствовал, я отстучал вопрос кнопкой в кармане и получил на него ответ.
– Ты считаешь, что это как-то связано с Израилем?
– Возможно. Для тебя не секрет, в каком состоянии Египет, Иордания, Сирия. На Синае появились лагеря боевиков, выходцев из Афганистана. На секретной встрече в Каире было принято решение уничтожить Израиль до 2020 года. Америка сдала нас, мы больше не входим в ее приоритеты, ее лучшие друзья теперь саудиты.
– И ты ищешь здесь друзей.
– Мы ищем понимания.
– Понимания?!
– Да, понимания. Мы тоже люди, Саша. И тоже хотим жить.
– Вот только на жалость не дави, а? Я жалость в шестом классе на Турбу сменял.
– Я уполномочен предложить сотрудничество в сфере борьбы с терроризмом. Если вам не нужны семь миллионов помощников…
– На социалистическую ориентацию перейдете?
– Что, прости?
– Ничего. Шутка. Просто мы помогаем только тем государствам, что пошли по пути социализма. Но это так, к слову. Я бы мог тебя еще долго мурыжить. Но скажу прямо: ничего нет, Жор. Ни-че-го. Да, я возглавлял группу. Когда мы зашли в адрес – Юсеф был уже мертв. Его зверски пытали – распяли на двери и ноги на лапшу нарезали. Он умер от пыток. Те, кто его пытал – его пережили недолго. Если бы мы знали, что их есть о чем переспросить, мы бы попробовали взять одного из них живым. Но мы не знали. К тому же у нас там проблем выше крыши было, понимаешь. Так что не было ничего. Он ничего не сказал. Точка.
– Может, компьютер нашли, – не сдавался Жора, – телефон или записи… блокнот там. Хоть что?
– Нет. Ничего не было.
– Уверен?
– Жор, а зачем мне врать. Тебя взять за шкирку и вышвырнуть из страны – проще простого. А вместо этого я с тобой сейчас сижу. Язык чешу. Мне оно надо?
Жора устало выдохнул.
– Что-то было. Я готов сдаться, чтобы узнать, что это.
– Жор. Да кому ты на фиг нужен? Тебе не приходило в голову, что они могут ошибаться? Что они могут не знать, что Юсеф был уже мертв, когда мы зашли? Может, они думают, что он был жив и что-то рассказал нам?
– Нет.
– Почему ты так в этом уверен?
– У нас есть агентура. Они сообщили, что Аль-Каида ищет какой-то носитель информации, ушедший с Юсефом. Письмо, как они говорят.
– Письмо? Не было никакого письма. Может, Юсеф выучил его наизусть, может, он и был тем письмом?
– Нет. Не думаю. Нет.
– Жор.
И тут меня за запястье чувствительно дернуло током от часов…
Тревога!

К внезапной тревоге мне было не привыкать. Я выжил на Кандагарском базаре, где пропасть без вести можно в считаные минуты, я был в Пешаваре и Хосте. И что делать, я знал.
Если тревога – в первую очередь ищи глаза, которые смотрят прямо на тебя. Атакующий террорист всегда смотрит прямо на тебя. Если речь идет о смертнике, ищи остановившийся взгляд, террорист, который решил подорваться, смотрит прямо перед собой. Еще у него может быть вздутие за щекой – там опийная жвачка.
Я вскинул голову – и меня буквально обожгло взглядом. Взглядом огромных, карих, полных нечеловеческой ненависти глаз.
Я выдернул из кобуры тяжелую «Гюрзу» – предохранители у нее отключались автоматически, как на «Глоке». Красная точка лазера легла на молодую женщину с каштановыми, кудрявыми волосами в легкой куртке.
В руке у нее что-то было.
– Стой!
– Аллаху Акбар!
Я успел изо всех сил ударить Машу, сталкивая ее назад, за бетон заборчика, и вскочить.
Террорист!
Второй террорист страховал первого – это был мужчина, молодой, безбородый, с автоматом «Скорпион» в руке. Он промедлил буквально секунду – и это погубило его. Я выстрелил три раза, и он опрокинулся назад.
Со всех сторон заорали.
Я прицелился в девушку и увидел, что она лежит, откинув руку. Рядом хрипел Жора, я обернулся, он почему-то не мог встать, но крови не было. Маша пыталась встать.
– Лежи!
Раздался хлопок, мне, заводчанину, отлично знакомый, я увидел, что «мороженщик» целится от своего ларька из «АК-9», а на дорожке лежит еще один. Скорее всего, тоже террорист.
Вовремя. Он со спины шел, я бы его не заметил.
Достал телефон, начал набирать номер, и в этот момент в районе ворот глухо, утробно грохнуло. Как в Кабуле…
Ах ты, мать твою… 
Не глядя уже ни на Жору, ни на Машу, я побежал к воротам, кого-то сбивая с ног… сам тоже чуть не упал. От ворот навстречу мне бежали люди, за выходом застрочил автомат, визгнули рикошеты – затем еще один.
У самых ворот я заметил Михаила Ефимовича, он лежал у колонны, крови не было, оружия тоже не видно.
Мы встретились глазами.
– Лежите, не вставайте!
Со стороны аттракционов бежали люди в штатском, с пистолетами и короткоствольными автоматами.
Не дожидаясь их, я выскочил на площадку перед парком. Успел заметить разбитое стекло машины и лежащего в крови человека в той же куртке. Потом я заметил и террористов – их было двое, и один из них держал в одной руке ребенка, в другой – автомат, похожий на «микро-узи». Второй был тоже с автоматом, они пятились к входу в метротрам.
Я упал на колено и прицелился в террориста, который захватил в заложники ребенка. Но не успел выстрелить. Со стороны шестнадцатиэтажек грохнул одиночный, голова террориста взорвалась, он выпустил ребенка и упал.
По второму ни я, ни снайпер выстрелить не успели – он бросился вниз, по ступенькам. В метротрам.
П…ц.

Ижевск, СССР. Метротрам. 18 июля 2010 года

Метротрам в Ижевске начали строить в девяностых и пустили только четыре года назад. Еще одно наследие Ельцина наряду с похабной застройкой набережной…
Дело в том, что, согласно принятому ЦК КПСС плану территориального развития, город Ижевск к 2020 году должен был стать миллионником. С шестисот тридцати тысяч – солидно. Сюда, под Ижевск и под Чайковский, из ГДР выводили две дивизии Западной группы войск. Немцы по берлинскому договору 1992 года строили в городе целый район в чистом поле, достраивать его, кстати, тоже пришлось нам. Но деньги с Германии тянули, осваивали – и кроме того, наш первый секретарь (мужик пробивной) сумел засунуть нас в программу развития подземного транспорта. По ней искали оптимальное решение для городов с численностью населения от пятисот тысяч до миллиона человек. И у нас решили частично на немецкие, частично на свои построить метротрам…
Что такое метротрам? Это гибрид метро и трамвая. Он третий в стране, до этого был только в Волгограде и Кривом Роге. Вагоны трамвайные, шкодовские, линии залегают неглубоко, настолько неглубоко, что эскалаторов нет, люди спускаются под землю, как в подземный переход. Высвободившаяся земля частично идет под расширение проезжей части, частично устраивается широкая разделительная полоса с газоном…
Под метротрам у нас решили делать самую длинную линию трамвая – десятую. Она начинается на Подлесных (этих улиц десяток), дальше идет мимо парка Кирова, магазина «Океан» вверх к ЦУМу (там была единственная полноценная заглубленная станция с эскалатором), дальше она идет до центра, поворачивает на трамвайном кольце, идет под землей по Ленина, дальше до Ипподрома, в только что застроенный Старый аэропорт и новые районы. Проект казался очень выгодным, потому что он разгружал центр и позволял одной только веткой соединить едва ли не все заводы города и основные спальные районы. Кроме того, в Татарии начали метро строить, в Казани – ну а мы начали строить метротрам. Потом в семидесяти километрах от нас заработал Елабужский автомобильный, и необходимость метротрама сразу стала далеко не очевидной. Его приостановил на два года новый Первый, затем все же решили достраивать, но по остаточному принципу. Несколько лет строили, но все-таки пустили.
Несмотря на опасения, метротрам все же пользовался спросом, потому что как только стали доступны машины, так увеличилось количество пробок и стало некуда поставить машину – в рабочие дни в основном все же пользовались метротрамом. Но никто и в кошмарном сне не мог себе представить, что в метротраме окажется террорист…
Остановка на «Парке Кирова» имела три входа – от самого парка, от проходной электромеханического завода и с тротуара на улице Кирова. Я надеялся, что террорист попытается скрыться через один из этих проходов. Но, уже прыгая по ступенькам, я услышал шум вагона и понял, что происходит самое худшее…
– Остановите движение!
Дежурной по станции видно не было, люди шарахались в стороны, за колонны. Сбежав вниз, я увидел отходящий вагон и понял – террорист внутри.
О чем я тогда подумал? А хрен знает, о чем. Но я прыгнул на пути…
На токопроводящий рельс, к счастью, не попал – вагоны были шкодовские, европейского образца, и питались они не от контактной сети, а от специального рельса. Говорили, что он безопасен, но черт его знает. Увидев уходящий в темноту вагон, я побежал за ним по шпалам. Следующая остановка была «Сельхозакадемия», она была совсем рядом, и я надеялся догнать трамвай за то время, пока он идет к остановке. Тем более что остановки у метротрама немного дольше, чем у обычного трамвая.
И тут вагон остановился. Погасло и основное освещение пути – тут же включилось аварийное. В вагоне мигнул свет…
Есть ли у террориста заложники? А гранаты? Какое у него оружие? Сколько человек в вагоне? Это я ничего не знал. Знал только то, что в любой момент он психанет и начнет убивать всех подряд.
Единственным моим преимуществом было то, что он меня не видел. И пистолет. Если бы это был «стечкин», нечего было бы и соваться, «макаров» против закаленного стекла. Но у меня была «Гюрза». А она прошивает стандартный бронежилет.
Последние несколько шагов я сделал пригнувшись, чтобы меня не было заметно из окна поезда. Пан или пропал.
Все произошло мгновенно, быстрее, чем это рассказывать. Перед самым стеклом я осторожно выпрямился, держа пистолет так, чтобы пуля ударила в стекло под прямым углом. Террориста я увидел сразу – он стоял ко мне спиной, в руке что-то, похожее на автомат. Между ним и мной не было никого, все-таки часть пассажиров успела покинуть вагон, когда заскочил вооруженный человек. В фильме я должен был бы как-то привлечь его внимание, дать шанс – и только потом стрелять. Но это был не фильм. Я присел, чтобы стрелять как бы снизу вверх. И выстрелил. Террорист исчез из видимости, запахло порохом, а все стекло моментально покрылось мутной паутиной трещин, расходящихся от рваной дыры…
За моей спиной на пути прыгали, бежали к остановленному вагону вооруженные сотрудники КГБ.

Террорист был убит наповал – пуля пробила его насквозь и, как я и рассчитал, ударила в крышу вагона. У него обнаружили польский автомат «Рак-63» с запасным магазином. Излюбленное оружие некоторых группировок на Ближнем Востоке, его предпочитал сам Абу Нидаль. Это он сказал: я убиваю, значит, я существую.
Вагон остановили на «Сельхозакадемии». Станцию перекрыли, движение перекрыли, пассажиров со станции выгнали. В самом вагоне пострадавших не было.
Когда я уже выбрался из тоннеля на станцию вниз, по ступенькам сбежала Маша, за ней шел Михаил Ефимович. Ничего не говоря, под взглядом оперов милиции и КГБ, бросилась ко мне, вцепилась… и так и замерла, ничего не говоря. И потряхивало ее немного.
– Как я… не сильно тебя… ударил… – не зная, что говорить, спросил я.
Она ничего не ответила.

Жора, Жора…
Как ты был толстым, так и остался…
Я смотрел на Гельмана, лежащего на каталке в морге. Он был голым, лицо было синим от удушья. Он умер, не дождавшись помощи «Скорой».
Рядом был Михаил Ефимович, он держал в руках какую-то карманную книжечку и читал по ней еврейскую молитву.
Жора умер от удушья. Эта дрянь выстрелила в него из ручки иглой с каким-то парализующим составом. В суматохе никто не оказал ему помощь, а потом было уже поздно. Легкие отказали, и он так и умер там, в парке. Потом его подобрала «Скорая», он был еще жив, но врачи ничего не смогли сделать. Они даже не установили, чем он был отравлен, к исследованию срочно были привлечены специалисты с местного медицинского, но так ничего и не добились, образцы отправили в Москву. Вместе с противоядием, которое было обнаружено в кармане этой твари-террористки.
Но убить ее Гельман успел – выстрелил из бесшумного пистолета, замаскированного под сотовый телефон. Возможно, если бы не это, то это я подох бы как крыса и лежал бы сейчас в морге…
Трупов было столько, что в морге не хватило мест, пришлось везти в медицинский. Благо это в квартале от здания УКГБ по УАССР. Четыре бригады судмедэкспертов вскрывали и писали протоколы. Мы приехали сюда из нового здания прокуратуры. Дело возбудил прокурор УАССР, по невиданной в этих краях статье «Террористический акт», я дал первые показания.
Янкель показания не давал – по статусу его мог допрашивать только спецпрокурор из ГВП как секретоносителя высшей категории. Его даже приглашать в здание любого правоохранительного органа не имели права – по секретной инструкции при возникновении такой необходимости должны были бы сразу известить Москву и ждать оттуда спецгруппу.
Вот так вот Жора Гельман и вернул мне должок.
Янкель перестал читать, спрятал блокнот. Надеюсь, Жоре от этого будет легче… там, где он сейчас.
– О чем он спрашивал?
– Вы же все слышали, через микрофон.
– Да, слышал…
Янкель помолчал.
– У тебя точно ничего не осталось? Вспоминай!
– Да нет ничего! – заорал я. – Нет, нет, нет!!!

Спирт ожег горло, оглушил, я задохнулся. Полноватый, пожилой медик протянул мне запоздавший соленый огурец, понимающе переглянулся с Янкелем…
Больно… просто больно. Это пройдет, это отходняк, я знаю, пройдет. Но сейчас просто больно.
Некстати вспомнился Жека. Не смог сержант вернуться из простреливаемого снайперами Пандшерского ущелья обратно в мир, в родной дом, не смог обмануть войну, оставить ее там – вот и привел ее сюда с собой. То, что он творит – это тоже война. Против общества – другой ему не остается.
– Бабу вскрыли, – просипел я обожженным спиртом горлом.
– Вскрыли, – ответил медик.
– И?
– Баба как баба. Нерожавшая.
– Наша? – спросил Янкель.
– Ну а чья же? Стоматология наша, даже спираль – и та наша.
– Хрен… – просипел я, – арабка это. С…а. Посмотрите, у нее под ногтями кровь, если есть. Возьмите подногтевое на анализ…
Первичный анализ подногтевого содержимого показал наличие следов крови. Ее отправили в Москву на анализ, но я готов держать пари, что это кровь Балу. Та же самая группа, которая пытала и зверски убила Балу в Ростове, приехала в Ижевск и уже тут получила свое. Возможно, Балу сдал меня – обиды на него у меня нет, никогда не знаешь, как поведешь себя в такой ситуации, и кто знает, как они его ломали. Но тут они попались в ловушку и получили свое.
Или был предатель уже здесь. Что маловероятно – иначе бы они не сунулись ко мне во время проведения специальной операции сотрудниками КГБ.
Откуда я знаю про подногтевое содержимое? Приходится соответствовать. По опыту Афгана в Москве была открыта спецшкола для профессиональной подготовки военных советников для помощи развивающимся странам. Она совмещала в себе спецкурс в Балашихе (сокращенный, потому что туда только спецов, с уже сложившимися навыками брали) и сокращенные курсы Высшей школы КГБ в Москве и милицейский. Как показал афганский опыт, военный советник должен совмещать в себе не только чисто боевой и организаторский опыт, он должен при необходимости уметь ставить работу органов милиции и госбезопасности, бороться с бандформированиями и совершаемыми ими преступлениями. Опыт Афганистана показал, что наибольшее препятствие на пути становления народной власти – это действия банд, состоящих из наемников и врагов государства, направленные на долгосрочную дестабилизацию обстановки, запугивание населения, создание ситуации, при которой есть «дневная» и «ночная» власть. Для того чтобы бороться с такими бандами, нужен не только военный, но и милицейский опыт.
В Афгане мы можно сказать, что победили – в том смысле, что афганцы уже сами могут бороться с душманами и побеждать, а не стреляют над головами, как в восьмидесятых. Но теперь эта мразь пришла сюда. В Союз…
До дома меня довез один из сотрудников КГБ – все равно он жил в доме напротив. До дома я поднимался совершенно убитый, настолько, что, если бы на меня сейчас направили ствол, я бы ничего не сделал, просто стоял бы и ждал пули. Сунул ключ в замок…
Маша ждала в коридоре. Было темно, только с окон сочился мягкий свет ночного, освещенного города. Мы посмотрели друг на друга, а потом шагнули друг другу навстречу и начали срывать друг с друга одежду. Я, кажется, даже не запер дверь…

Ижевск, СССР. Ул. Пушкинская, здание УКГБ по УАССР. 19 июля 2010 года

Машины моей так у меня и не было. Витя – тот самый кагэбэшник из дома напротив – молодец, дождался.
– Ты чего улыбаешься? – спросил он, когда мы сели в машину.
– Настроение хорошее… – я попытался пристегнуться, не удалось. – Вить, сменил бы ты свою колымагу, что ли. Ей сколько лет? Неудобно как-то – сотрудник КГБ на старой «четверке» ездит. Вон, в москвичовский магазин «Арбаты» новые привезли, у тебя как раз дети – самое то. И рассрочку на пять лет дают.
– Следующий раз пешком пойдешь… – обиделся сосед.
– Да ладно, ладно.

Машину мою уже пригнали, она стояла во внутреннем дворике здания КГБ. Рядом с моей «Тойотой» стоял «Мерседес-420» генерал-лейтенанта Кружилина…

…погибших одиннадцать человек. Из них шесть человек террористы, один – разрабатываемый объект, еще пятеро – случайные жертвы. Среди сотрудников КГБ погибших нет, один ранен тяжело и один – легко. Ранено восемнадцать человек, считая двоих сотрудников КГБ, в том числе семеро тяжело, среди них один сотрудник КГБ. Среди раненых – трое детей.
Большинство жертв мы имеем на площадке перед парком Кирова, на входе в метротрам. События начали развиваться неконтролируемо с момента перестрелки на аллее в парке. Группа террористов, которым удалось оставаться незамеченными, услышав выстрелы, попытались пробиться в парк, при них было автоматическое оружие. Принятыми мерами группе резерва не удалось допустить прорыва террористов в парк, иначе жертв было бы намного больше. Увидев подходящую от электромеханического завода вторую группу резерва, террористы отказались от намерения скрыться на принадлежащих им автомашинах и попытались скрыться в подземке. При этом один террорист уже был убит огнем группы резерва, второй попытался захватить в заложники ребенка и был ликвидирован снайпером. Третий террорист прорвался в метротрам и сел в поезд, но был обезврежен.
Кем обезврежен – об этом удмуртские коллеги скромно умолчали. Вроде и не вранье, но все же. Если мне не удалось ликвидировать террориста одним выстрелом – то он либо открыл бы огонь по пассажирам в вагоне, и мы бы сейчас имели три-четыре десятка трупов на руках. Либо он захватил бы заложников и выдвинул требования – и мы бы сейчас имели ситуацию с заложниками, с которой могли бы не справиться и до сего момента. 
Но я не в обиде, честно. Это надо понимать. Мне получить орден проще простого, у нас то и дело спецоперации. А представьте себе, что вы сидите в заштатной республике, террористов тут в глаза не видывали, вся работа – это контрразведывательный режим на предприятиях, да фестиваль Чайковского раз в год – иностранцев профилактировать. Многие из местных контрразведчиков за всю жизнь ни разу не видели живого шпиона! А тут тебе и МОССАД, и перестрелка с террористами, и освобождение заложников. Да у них список на награждение на листе не уместится! Кружилин – явно не меньше, чем на Красную звезду рассчитывает. И формально он прав, я прикомандирован к первому отделу «Ижмаша», даже не выведен в действующий резерв, первый отдел подчиняется ему, значит, он мой прямой начальник, как и Кобяков, который сейчас докладывает. А для нас, грешных, лучшая награда – это снятие ранее наложенного взыскания… 
– …хотелось бы отметить героические действия подполковника Васнецова (правильно, Кобяков, второе управление, я под ним), который в условиях боя не растерялся, принял правильное решение и лично остановил двоих террористов, не позволив им совершить новые преступления против советского народа!
Утром в аэропорту сел спецборт, на нем прибыли спецы из Второго главного управления КГБ во главе с начальником управления, генерал-полковником Мезенцевым. Первое управление не прислало никого. Чтобы скрыть свой провал, в контрразведывательном прикрытии, а провал оглушительный, сильно похоже на взрывы в Ленинграде, они будут валить все на Первое главное управление – разведку. Хотя именно разведке они обязаны девяноста процентами своей работы…
Я когда только начинал – мне Михаил Ефимович все подробно объяснил. Второе и особенно Пятое (идеологическое) управление – законченные дармоеды. Все они – дети и внуки тех, кто дул дела, пытал, расстреливал в тридцать седьмом, липачество там неистребимо. При огромном штате – Второе и Пятое управление имеют большую штатную численность, чем первое, эффективность работы, если оценивать ее объективно – стремится к нулю. Ни один (!!!) серьезный шпион не был разоблачен в результате работы системы контрразведывательных мероприятий. Сеть британской разведки была разгромлена благодаря Киму Филби. С тех пор как у нас не стало своего источника в MI6, появились Гордиевские. Олдридж Эймс сдал сто семьдесят шесть человек – всех агентов ЦРУ в СССР и странах Восточного блока, в том числе генерала ГРУ и сотрудника аппарата ЦК КПСС. Имя того, кто выдал французскую сеть, неизвестно до сих пор, видимо, кто-то из французских коммунистов, пробравшихся в разведку. Результаты работы Первого главного управления были реализованы Вторым, но само Второе управление и понятия не имело о том, что, к примеру, генерал ГРУ Поляков, начальник особой школы ГРУ, является американским агентом на протяжении более двадцати лет и выдал более тысячи человек, в том числе несколько выпусков школы ГРУ в полном составе, пока Эймс не сказал об этом. Все, чем занимается Второе и Пятое управление, – это профилактирует антисоветчиков и анекдотчиков, следит за иностранными туристами, львиная доля которых просто хочет посмотреть Ленинград или послушать Чайковского, или сходить в Большой, работает со всякими прибалтийскими и украинскими националистами. И конечно, ненавидит Первое управление, потому что с каждым ценным кротом их начинают тыкать носом в тех реальных шпионов, которых они пропустили, которые годами работали у них под носом. Да… разоблачить Гордиевского, Полякова или Толкачева – это не с антисоветчиной бороться!
– Про героические действия это понятно, – сказал Мезенцев, – главное понять, как террористы попали в страну. Сколько еще групп может быть.
– Это палестинские студенты, – тяжело сказал Янкель, – из братского палестинского народа, приехали учиться в Университет дружбы народов. Оказались исламскими экстремистами.
– Совсем ох…и, – сказал генерал из второй службы, – сами пустили террористов в страну. Братский народ, б… И опять по вашей линии, полковник…
– Это вы ох…и! – вдруг дико заорал Янкель. – Кто, е… вашу мать, отвечает за контрразведывательный режим?! Они в столице страны учились! Какого х… они два года учились, на них никто внимания не обращал?! Кто их группу освещал?! Может, завтра они Мавзолей на воздух подымут?
Никогда я не видел Михаила Ефимовича в такой ярости.
– Разрешите, товарищ генерал-полковник, – погасил начинающийся скандал генерал Кружилин, – так или иначе, благодаря самоотверженным действиям сотрудников местной госбезопасности террористов удалось ликвидировать. Жертвы есть, но их могло быть намного больше. Террористы располагали автоматическим оружием и осколочными гранатами.
Здорово. Кружилин – понятное дело, выставляет местных, как будто нас там не было. Тот еще жук. Но сейчас он объективно на нашей стороне.
А вообще, звездец, если не сказать покруче. Мы принимаем на учебу молодых представителей братского палестинского народа из лагеря в Рамалле. Даем им возможность получить образование в прекрасном университете бесплатно. А они создают террористическую группу.
Ничего не напоминает? Правильно, теракты одиннадцатого сентября, один в один. Ведь тогда Ленинград студенты взорвали. Самые настоящие афганские студенты, из семей коммунистов. У одного отец был министром социалистического правительства. Мы их приняли, учили, кормили. В дом пустили.
А они нас взорвали.
Я читал материалы дела. Ни одной плохой характеристики! Двое были защитниками революции до того, как их послали в Союз. Правда, потом выяснили, как присмотрелись, что именно там, где они служили, душманы не раз проходили к Кабулу. А так – у одного брат в Царандое, у другого отец – в ХАД.
А они все равно нас взорвали.
– Убиты советские люди, – сказал Мезенцев, – этого так оставлять нельзя. Мы должны быть уверены в том, что произошедшее больше не повторится.
Не знаю, это только у нас начальство такое, умеет так высокопарно излагать такие бессмысленные банальности, или везде так? Впрочем, Мезенцев сюда ненадолго, отметится, раздаст ценные указания и уедет. А мы знаем о происходящем не больше, чем в самом начале. И это незнание обошлось нам уже в несколько трупов…

Ижевск, СССР. Центр города. 20 июля 2010 года

Самый старый магазин, в котором продавали ювелирные изделия в Ижевске, находился на Советской, напротив Детского мира, там еще были такие интересные кованые двери, с чем-то наподобие полудрагоценных камней. Стекло цветное, конечно, но выглядело как ювелирное изделие.
В этом магазине я купил недорогой (серебро недорого стоит, относительно, конечно), но искусно сделанный набор серебряной чеканки. Два браслета на руки и что-то вроде колье – на шею. На выходе куснула совесть – это я покупал Маше. Чтобы заранее оправдаться за то, что еще не сделал, но сделать, скорее всего, придется. Но делать нечего – разведка есть разведка. И защищать страну можно по-разному.
Михаил Ефимович, хитрый как змей, сказал: я не заставляю тебя с ней спать, ваши отношения это ваши проблемы. Но расколоть ее ты обязан. Если ты заманишь ее в ловушку самой передовой в мире марксистско-ленинской идеологией – я буду этому только рад. Еще один идейный агент будет весьма кстати после провала Эймса.
Кстати, Михаил Ефимович не шутил. Про самую передовую в мире идеологию как инструмент для вербовки агентов было сказано в совершенно секретном учебном пособии КГБ СССР издания 1980 года. К счастью, там было сказано и многое другое, что реально работало и позволяло выжить.
За несколько минут до оговоренного времени я затормозил у гостиницы «Ижевск», где поселили иностранцев – она располагалась на Пушкинской, через дорогу от обкома партии, по обе стороны были стоянки для служебных машин. Толстый и довольный собой мент среагировал на нарушение, вразвалочку направился ко мне. Постучал по стеклу:
– Нарушаем, товарищ водитель. Знак «Остановка запрещена».
– Так вон же, стоят, – я показал на ряд «Волг» с глумливой усмешкой.
Лицо милиционера закаменело.
– Документы…
Я показал красную корочку со щитом и мечом на обложке – КГБ СССР.
– Отвали.
На лице мента отразилась досада.
– Вы бы недолго. Горский поедет, заметит…
Горский – это наш первый секретарь. Звереет от безделья, видимо. После того как партии оставили только идеологию – делать им фактически нечего. Впрочем, тут многое зависело от личности первого секретаря, если он был хороший организатор, то дело ему находилось, ведь фонды пробить в Москве – дело нелегкое…
– Я быстро….
И тут из старомодных, стеклянных дверей гостиницы появилась Николь.

Ехать было довольно далеко, но оно того стоило.
Я завез американскую шпионку «к Лосю» – это одно из лучших кооперативных кафе города. Расположено оно на Як-Бодьинском тракте, в нескольких километрах от города. Тайна происхождения названия покрыта мраком, говорят, что один раз лось вышел прямо к гостям. Как бы то ни было – теперь там стоял деревянный лось, все его гладили (на счастье) и туда в обязательном порядке заворачивали свадьбы. Благо недалеко мост – считается, что для крепкой семьи жених должен перенести невесту через семь мостов.
В остальном это было отличное кафе, где не обвешивали, не обсчитывали, не кормили собачатиной и не поили компотом в банках из-под майонеза. Конечно, банки из-под майонеза в далеком прошлом даже в общепитовском тресте, но разница между общепитовскими и кооперативными кафе все еще сохраняется. Потому что в одном случае клиент приносит тебе деньги, в другом мешает работать.
День был рабочий, потому народу было… умеренно, скажем так – в выходные тут яблоку негде упасть. Есть шпана, с Подлесных, с яхт-клуба – вон, машины их стоят. Колхозный тюнинг – обрезать пружины подвески спереди, завысить сзади, побольше пластика и обклеить все наклейками. Но есть и нормальные люди – владелец кафе человек достаточно авторитетный, чтобы не допускать тут разгула криминала. Здесь просто со вкусом едят. Разбираться – айда за ворота…
– На улице, – обратился я к официанту, – где потише.
– Разумеется.
Профессионально окинув взглядом меня, потом мою спутницу, он понял, что деньги у меня есть….
– Прошу… сделаете заказ?
– Да, стейк из медвежатины… остальное посмотрите сами.
– Пить что будете?
– Калашников…
– Сию минуту…
Официант убежал на кухню. Николь с прищуром посмотрела на меня.
– Вам даже не интересно мое мнение?
– О чем?
– О заказе. Возможно, я предпочла бы что-то другое…
– Нет. Вы не знаете местную кухню. Вряд ли стоит проехать такое расстояние, чтобы попробовать стейк из телятины. Нужно есть местную пищу.
– Здесь водятся медведи?
– И лоси тоже. Это же Россия.
Николь посмотрела в сторону стоянки.
– Не следят… странно.
– Вы же со мной.
– Вам так доверяют?
Я усмехнулся.
– У вас неправильное представление о нашей стране. Здесь нет тотального и всеобъемлющего контроля. Один пример – вы живете в центре города. Сколько раз вы слышали погоню с сиренами? Раз? Два? А в США – постоянно слышно сирены.
– Вы были в США?
– Следующий вопрос…
Она улыбнулась… надо сказать, она умела привлечь внимание. В ней привлекал именно ум, какая-то… харизма, что ли.
– Расскажите про Афганистан…
Я посмотрел на часы. Не знаю, как мне вообще пришла в голову эта идея, но она мне пришла…
– Сейчас…
Я встал…
В «Лосе» обычно слушали музыкальную систему, но по новой моде недавно установили и караоке. Я дал официанту двадцать рублей – что было много больше, чем требовалось в таком случае. Пощелкал по микрофону, пока официант рылся в памяти компьютера, выискивая нужную мелодию. Тишина… потом жуткий щелчок снайперской пули. Вот. Это – оно…

Вам…
может быть одна
из падающих звезд,
Может быть для вас,
прочь от этих слез,
От жизни над землей
принесет наш поцелуй
домой…
И может, на крови
вырастет тот дом,
Чистый для любви…
Может быть, потом
Наших падших душ
не коснется больше
зло…
Мне страшно никогда
так не будет уже,
Я – раненое сердце
на рваной душе.
Изломанная жизнь,
бесполезный сюжет.
Я так хочу забыть
свою смерть в парандже.
Лишь солнце да песок
жгут нам сапоги,
За короткий срок
мы смогли найти
Тысячи дорог,
сложенных с могил,
нам с них не сойти.
И может быть кому
не дадим своей руки,
Может потому,
что у нас внутри
Все осколки льда
не растопит ни одна
звезда.
Мне страшно никогда
так не будет уже.
Я – раненое сердце
на рваной душе.
Изломанная жизнь —
бесполезный сюжет.
Я так хочу забыть
свою смерть в парандже…

Это была единственная песня об Афганистане, которую я когда-либо пел. Афганских песен было много, существовало целое направление – песни об Афганистане, теперь, когда было можно, даже конкурсы проводились. Но я пел только эту.
В ней не говорилось о духах. В ней не говорилось о наших, о вертолетах, о засадах и горящих наливниках, о «стингерах» и перехваченных караванах. В ней говорилось о том, какими мы пришли оттуда. Изломанная жизнь, бесполезный сюжет. Раненое сердце, рваная душа. Из тех, кто там побывал – никто не вернулся таким же, каким туда уходил.
Я слышал от одного человека… еще в царской армии было такое понятие «инвалид». Оно обозначало не человека, у которого рук-ног нет, а участника боевых действий, по-нашему – ветерана. Каждый, кто участвовал, считался инвалидом.
И видимо, правильно считался.
Я положил микрофон на столик. Кто-то зааплодировал, потом еще один. Зря. Я не умею петь, честно…
Возвращаясь к столику, я увидел, что Николь уже не одна…
– Э, пацаны… – сказал я.
Гостей было двое. Ни одного я раньше не видел. Молодые.
– …место занято.
– Кто сказал?
– Я.
Я рассматривал их и не мог понять. На шпану не похожи. Но не играют, на самом деле наглые в предел. Кто они? Раньше никогда не видел.
Подоспел официант.
– Разбираться за ворота.
Один из нахалов согнул вилку и встал. Аккуратно подобрал курточку.
– Пошли…

Мы вышли на стоянку. Темнело, под ногами похрустывал щебень. Я уже нащупал в кармане связку ключей, там есть один ключ, самодельный, вроде как от гаража, длинный. На самом деле это японский куботан, палочка, которую использовали даже японские ниндзя. А круглая головка позволяет и взять удобно, а если перевернуть, то использовать его как небольшой кастет. Прилетает конкретно – проверено.
Мигнула фарами машина, из нее выбрались еще двое троглодитов. Итого четверо. Круто, но не для того, кто знает, что такое «долматовская шестерка». Четверо – в драке активно могут действовать двое, если навык есть, то трое. Может, и вообще драки не случится, одного-другого быстро и конкретно вырубить, остальные отвалят. Понятия у них крысиные. Повадки не лучше.
– Иди к машине, – негромко сказал я Николь по-английски просто, – отставай и иди.
– Че ты там вякнул?
Не американцы. Такое сыграть невозможно. На Востоке мы писали записки на блатном сленге, общались по рации на нем же – ни понять, о чем это мы, ни подделать душманы этого не могли. Если они и учили, то русский язык, а не блатной.
Я наметил себе рубеж – вон, там машина стояла, там можно эффективно защитить спину. Но получилось все еще проще.
– Э, братва!
Красная «Тойота» остановилась за спинами наглецов. С заднего сиденья торчал ствол «Фокстерьера».
– Ну чо, фраера? Хвост подняли? Ничо, ща опустим…
Разборка происходила совсем неподалеку, как раз за мостом. Отморозков было меньше, оружия у них не было, нашли обычные кастеты, арматурину, в их машине нашли еще примитивную венгерскую переделку. Такие могут при выстреле просто развалиться, потому что делаются из немецких газовых пистолетов, а те, в свою очередь, внешне напоминают боевые, но делаются в основном из пластика.
Отморозки стояли на коленях в свете фар. Жека вершил скорый суд, чувствуя себя хозяином положения.
– Кто старший? Кто старший, спрашиваю?!
Один из отморозков поднял голову.
– Ты? Кто такой, под кем ходишь?
– Ошмесовские мы… – сказал отморозок.
– Ошмесовский. А если я ща Дуле позвоню, он тебя признает?
– Ошмесовские… мы.
– Ты сам сюда пришел, или тебя Дуля послал?
…
Жека достал телефон, коротко переговорил с кем-то. Телефон у него был старый, еще с выдвижной антенной.
– Харе. Дуля говорит, он тебя никуда не посылал. Значит, он за тебя мазу держать не будет, так? Ну и чо с тобой делать, чувырло? В Кенский лес вывезти?
– Не надо…
– А чо делать с тобой? Ты по беспределу на моего брата наехал, за него я мазу держу. Что с тобой сделать за это?
– Мы… отработаем.
– Каким местом работать будешь?
Я подошел поближе, присел на корточки рядом с главным.
– А я ведь тоже, можно сказать, с Ошмеса – тебе не стремно на своих кидаться, а, братан? Как тебя погоняют?
– Метлой.
– На меня наехать сам придумал, или подписал кто?
Отморозок ломался недолго.
– С…а одна.
– И что за с. а? Говори правду, если скажешь, как было, все предъявы к нему будут, ты тут как бы ни при делах. Если не скажешь, отвечать за беспредел будешь ты.
– Жидок один. Скользкий. Мы его во дворах выцепили, на гоп-стоп взять решили, а у него ствол! Спросил, пацаны, заработать хотите? Вот, дал нам наколку на вас, говорит, фраер деловой на «Тойоте» с телкой будет, надо его опустить, побить этого фраера хорошенько. Обязательно перед телкой. Кто ж знал, что вы в авторитете…
– Жидок, значит…
Я поднялся.
– Брат, не щеми их. Это мои дела, они тут боком.
– Харе… – Жека подобрел, – раз так… опускать не будем. Отправлю вас к Змею, он вас на Восточном рынке припашет. Будете три месяца свой косяк отрабатывать, валамон?
Я вернулся в машину, Николь смотрела на все расширенными от ужаса и возбуждения глазами. Я включил заднюю передачу…

Полтора часа спустя моя «Тойота» стояла в одном из дворов на переулке Широком. Николь деловито приводила себя в порядок… а мне было стремно. Хорошо и в то же время донельзя стремно. Я понимал, что нормально после этого с Машей уже никогда не будет. Даже если она об этом не узнает, помнить буду я…
– Ну, как? – спросила она совершенно обыденным тоном, как будто речь шла о приготовленном ужине.
Я не ответил. Она засмеялась.
– Знаешь, ты похож на моего первого парня. Он был из Техаса. Вырос в христианской семье… тоже не знал, куда деваться после этого.
Я снова ничего не ответил. Николь заметила это, сказала куда более серьезным тоном:
– Мне понравилось. На самом деле. Если ты думаешь…
– Я ничего не думаю, – перебил я.
– Просто относись к этому проще. Вы, русские, любите все усложнять. Бал Наташи Ростовой, Татьяна Ларина и все такое, я, кстати, читала и Толстого, и Пушкина. Врачи говорят, это нужно для здоровья.
– Николь, – устало сказал я, – что тебе нужно от меня?
– Ты знаешь. То же самое, что нужно от тебя всем, я, кстати, слышала про перестрелку. И про погибшего агента МОССАД. Знаешь, как это было на Диком Западе – каждый мог просто взять себе землю, но ее надо было застолбить. Вот и я… столблю территорию.
– Николь… вы все можете не верить мне… но у меня ничего нет. Понимаешь, ничего. Нет ничего. Совсем ничего. Вы просто зря теряете время, находясь здесь, и зря рискуете.
– Ну… это мой риск… я ведь ничего противозаконного не делаю, так? Я просто ученый из научной делегации, который готов заплатить неплохие деньги за информацию. Понимаешь, о чем я…
…
– А что касается того, что у тебя ничего нет. Я думаю, что есть. МОССАД думает, что есть. Думаю, даже твое начальство думает, что есть. Ты в меньшинстве.
…
– Ты подвезешь меня? И помни, терроризм это общий враг. И нам нужны не документы. Просто информация…

Янкель снимал квартиру как раз недалеко от кафе «Ошмес», в старом сталинском доме. Я подъехал туда уже в два часа ночи, набрал номер, и через несколько минут Михаил Ефимович спустился вниз. На нем был синий спортивный костюм, и он выглядел как физкультурник-общественник.
– Ну и зачем все это было надо? – спросил я. – Натравливать на меня бандитов.
– Это получилось случайно, – сказал Янкель, и, видимо, без фальши, – но каждый случай надо уметь использовать. И потом – женщины странные существа… они намного менее… цивилизованны, чем мы, мужчины. Это мы придумываем всякие условности, с женщинами все проще. Ты завоевал ее в схватке, ты пролил за нее кровь – она твоя. Им нужны завоеватели, победители.
…
– Ну, так что?
– Да ничего!
Я помолчал.
– Михаил Ефимович. Я все понимаю…
Михаил Ефимович тяжело вздохнул.
– Если бы…
– У меня ничего нет. Можете обыскать меня…
можете дом обыскать. Нет ничего. Можете допросить всех, кто там был – Юсеф был уже мертв. Он ничего не сказал и не мог сказать, потому что был мертв.
– Уже допросили.
– И что?
– Готов пройти тестирование на полиграфе? – вопросом на вопрос ответил Янкель.

Ижевск, СССР. Здание Медицинского института. 21 июля 2010 года

Тестирование проводилось в здании Медицинского института, он совсем недалеко от здания УКГБ – перейти на другую сторону Пушкинской и там, за тридцаткой – во дворы. О том, что в институте существует секретная лаборатория полиграфии и ведутся разработки по линии КГБ, я не знал. Хотя ничего удивительного нет – Ижевск один из главных центров микроэлектроники Союза. Два профильных производства – Электромеханический завод и Радиозавод, плюс Сарапульский электрогенераторный, помимо электрогенераторов производящий армейские рации ближней связи. И профильный университет – Ижевский государственный технический – с мощной кафедрой информатики. Понятно, что на стыке медицины, электроники и информатики может возникнуть много интересного.
– Не жмет?
– Нет.
Медичка, которая терлась около меня и вокруг меня, была красивой. И кажется, белье под халатом она не носила. Только я знал, что это – тоже прием. Не дать сосредоточиться. Все понимали, что опрашиваемый – офицер спецназа, готовившийся к допросам противником, в том числе с применением технических средств. И расколоть такого респондента (правильное название) будет непросто.
– Готовы?
На меня навешали кучу оборудования – на пальцы, на голову, на грудь – чтобы дыхание контролировать, обруч такой. Садясь на стул, я попытался немного подвинуть его – и понял, что он тяжелее обычного стула. Значит, и стул непростой.
– Начнем. Итак, на все вопросы прошу отвечать только «да» или «нет». Для настройки оборудования прошу дать неправильный ответ. Перед вами карточка и карандаш. Напишите цифру от одного до десяти и положите карточку лицевой стороной вверх. Потом я буду спрашивать вас, какую цифру вы загадали, но вы не признавайтесь. Хорошо?
Я взял карточку, написал цифру ноль.
– Готово.
– Хорошо. Итак, вы загадали цифру один?
Я улыбнулся.
– У вас прокол в безопасности.
– Простите?
– Прокол в безопасности. Может статься так, что вам придется допрашивать настоящего шпиона. Этим карандашом он может вас убить.
Человек в белом халате, проводивший опрос, побледнел.
– Купите детские фломастеры. Знаете, такие в магазине продают. Без деревянной оболочки, они состоят только из пишущего материала и легко ломаются. Ими убить гораздо сложнее.
Опрашивающий сглотнул слюну.
– Давайте продолжим. Это была двойка?
– Нет.
– Молодец.
Янкель негромко хлопнул в ладоши. Янкель и начальник УКГБ по УАССР генерал Кружилин присутствовали в большой пустой аудитории и смотрели на происходящее через экран. Эта аудитория являлась частью учебного комплекса, в ней проводились занятия по психологии и некоторым другим дисциплинам.
– То есть?
– Он уже сбил настрой у опрашивающего. Теперь хозяин положения – он.
– Он ведет себя как враг?
– Он и должен вести себя как враг, – сказал Янкель, – его учил я. А я учу тому, что у разведчика не бывает друзей. И «своих» тоже нет.
– Ничего себе…
– Только потому те, кого я учу, возвращаются с холода живыми.
– И что, осечек не было? – ехидно поинтересовался Кружилин.
– Нет.

– Ваш псевдоним Александр Васнецов?
– Да.
– Вы служили в Прибалтике?
– Нет.
– В Афганистане?
– Да.
– Вы полковник советской армии?
– Нет.
– Вы офицер разведки?
– Да.
Легкие вопросы закончились быстро, начались вопросы посложнее.
– Вы знали Мохаммеда Юсефа?
– Да.
– Вы пытались спасти ему жизнь?
– Да.
– Вам удалось спасти жизнь Мохаммеду Юсефу?
– Нет.
– Вы убили Мохаммеда Юсефа?
– Нет.
– Вы видели, как умер Мохаммед Юсеф?
– Я видел его труп.
– Пожалуйста, да или нет.
– Нет.
– Вы привезли тело Мохаммеда Юсефа в СССР?
– Да.
– Вы взяли что-то с трупа Мохаммеда Юсефа?
– Нет.
– У вас есть что-то, что ранее принадлежало Мохаммеду Юсефу?
– Нет.
– Вы взяли какую-то вещь на том месте, где умер Мохаммед Юсеф?
– Нет.
– Вы видели, как кто-то из вашей группы взял какую-то вещь на том месте, где умер Мохаммед Юсеф?
– Нет.
– Вы говорите правду?
– Да…

Хлопнула дверь, в помещение так называемой второй аудитории вошли ученый, который проводил допрос, и куратор, осуществляющий оперативное обслуживание института, капитан госбезопасности Гальцев. Капитан Гальцев, помимо этого института, осуществлял оперативное обслуживание еще двух, получая зарплату по двум оперским ставкам. Подобное было запрещено, сейчас от того, что происходило, капитан нервничал и сильно потел. Когда на тебя обращает внимание начальство – это вообще плохо. Тут каждое лыко идет в строку, а начнут раскручивать – тут тебе и стенами, расписанными надписями «Кино» и «Алиса», ткнут, вспомнят, как на КВН были номера антисоветского содержания, начнут копать и раскопают, что половина осведомителей липовая, капитан сам за них отчеты пишет и деньги на оперрасходы в карман кладет. Всплывет и то, как он на конспиративной квартире «наказывает» в постели студенток, относительно которых из милиции приходят отношения. Какие отношения? Да все одни и те же – «проституция, приставание к иностранцам». В общем, все одно и то же, половина провинциальных оперов такие же грешки имеет, но раз заинтересовалось начальство – тут каждое лыко в строку будет. Вывозят носом в дерьме как нашкодившего котенка и вышибут из органов с такой сопроводиловкой, что ни одна тюрьма не примет, а то и в самом деле в Нижний Тагил лет на пять уедешь. Потому и нервничает Гальцев, не понимая, что всего его гешефты начальству сейчас до одного места.
– И?
– На все значимые для вас вопросы респондент ответил правду.
Кагэбэшники молча смотрели на ученого. У него не было такой высокой ступени допуска, какая требовалась, потому поступили по-другому. Техники настраивали аппаратуру, допрос проводил сотрудник КГБ. Все вопросы были пронумерованы, техники к ним доступа не имели – они всего лишь должны были сказать, правду ли говорил респондент в ответ на вопрос номер такой-то.
– Ошибка исключена?
– Абсолютно. Восемнадцать каналов, компьютерная расшифровка – этот аппарат существует только здесь, в Ижевске. Проходит испытания. Его нельзя обмануть.
– А если респондент не помнит правильного ответа? – спросил Янкель.
Ученый пожал плечами:
– Если не помнит, значит, не помнит.
– Что это значит? – спросил Кружилин.
– Видите ли, понятия «не помнит» для нас нет. Просто есть глубокая память, человек не осознает какие-то вещи. Это как в компьютере – есть жесткий диск, и есть оперативная память. По данным научных исследований, в повседневной жизни человек использует пять-семь процентов памяти, не более. Все остальное – это глубокая память, когда мы думаем, что не помним.
– А если… поработать с глубокой памятью?
Ученый улыбнулся:
– Это невозможно. Таких методик нет. Тот, кто откроет механизмы взаимодействия с глубокой памятью человека, получит без очереди Нобелевскую премию.
– Мира? – сострил Янкель.
– Любую, – серьезно ответил ученый, – мозг человека исследован меньше, чем наша вселенная, мы очень мало знаем о нем. Тот, кто откроет механизмы взаимодействия с глубокой памятью, получит возможность подсаживать в память человека чужие воспоминания. А отсюда рукой подать до создания человеко-роботов, людей, поведение которых запрограммировано.
– Зомби.
– Что-то вроде этого.
– То есть если респондент не помнит чего-то, то понять, что он должен помнить, а чего нет – мы не можем.
– Именно.
– Твою же мать! – стукнул по столу Янкель.
Стол жалобно хрустнул.

Машин «наших» не было видно, значит, все, даже Кружилин (который точно – тут), пришли от здания КГБ пешком. Я освободился первым и в ожидании результата сидел на лавочке в сквере, глазел на студенток и думал думу. Передо мной было уродливое панно второго корпуса, слева – первый корпус, а справа – только что построенный третий. Среди студенток попадались даже черненькие, с Африки. С тех пор как Ижевск «открыли», сюда начали принимать студентов из «братских стран Африки».
Первым вышел Кружилин, в одиночку, без охраны, он прошел мимо меня, ничего не говоря, свернул в проулок, чтобы выйти к зданию Потребсоюза и там, дальше – на Пушкинскую. Следом появился Янкель, присел рядом.
– Ну? – спросил я. – Прошел?
– Да, прошел-то ты нормально, – сказал Янкель, – было бы другое, я бы тебя в действующий резерв сослал. Ты лучше скажи, как у тебя с этой шпионкой. Отсосала она тебе?
– Отсосала, – в тон сказал я. – Спасибо, что бандитов подослали. В деле завоевания женского сердца помогло.
– И что?
– Да ничего. Хочет информацию, предлагает денег. Думаю, может, ей дезу подкинуть, раз она так хочет? Еще и заработаем.
– Тебе смешно?! – вдруг заорал Янкель.
…
– А мне не смешно! Мне, б…, не смешно! Ты хоть понимаешь, как в Москве по этому поводу бесятся! У нас теракт! В городе стратегического оборонного значения! И у нас хоровод из американских агентов! И мертвый агент МОССАДа!
Я сплюнул.
– Ну не было ничего. Чем мне поклясться?
– Откуда тогда информация у американцев?
– Провокация.
Этот мир развивался так, как он и должен был бы развиваться, не развались в 1991 году СССР. Китай был врагом СССР, он дружил с США, США развивали промышленность в Китае, вели стройки. Китай был крупнейшим покупателем американского оружия. Индия была другом СССР, отношения Индии и СССР развивались так же, как США и Китая. В нашем же мире 1991 год поставил все с ног на голову. После события на площади Тянь-Ань-Мэнь США ввели частичные санкции в военной сфере против Китая, Китай обиделся и стал врагом США и другом новой России, которая Китаю нужна была как союзник в противостоянии с США. В то же время Китай сильно зависит от американских рынков, а США – от дешевых китайских товаров, потому что на них они пятнадцать лет печатали деньги, но не допускали инфляции. Индия теперь разрывается между старой дружбой с Россией и новой дружбой с США и Западным миром, потому что главным конкурентным преимуществом Индии перед Китаем в глобальном мире является то, что вся Индия знает английский язык. Короче, если раньше было все понятно, то теперь каждый каждому и не друг, и не враг, а так…
Сказал, но сам-то я понимал, что это не так. Какая же это провокация, если американцы столько людей положили? Сначала они группу из посольства, видимо, послали, потом, поняв, что группа погибла, подняли польский спецназ, потом едва наши вертолеты не свалили по дороге на авианосец. Там не меньше десятка граждан США погибло плюс поляки. За какую такую дезу разрешат положить столько своих?
– Говоришь, а сам не веришь. Провокация…
– Другого просто быть не может.
Янкель встал.
– Пошли. Послушаешь кое-что…

В лингафонном кабинете, единственном в республике – дырчатые стены, омерзительный свет ртутных ламп, мешающих сосредоточиться. А сосредоточиться надо. Закрыть глаза, проникнуть в тайну голосов… представить себе собеседников. На Востоке разговор мало что значит без контекста. Одни и те же слова, сказанные разными людьми, могут значить совсем разное…
Слушать голос…

Вся хвала Аллаху, господу миров, у которого нет сотоварища. 
Аллах предписал мусульманам вести джихад на Его пути по причине великой пользы, которая исходит из этого, и по причине вреда, причиняемого оставлением джихада. 
Далее мы приведем некоторые причины обязательности Джихада: 
– Основная цель Джихада— заставить людей поклоняться Аллаху и вывести их от подчинения людям к подчинению Господу людей. 
Аллах сказал (перевод смысла): 
«Сражайтесь с ними, пока не исчезнет искушение и пока религия целиком не будет посвящена Аллаху. Но если они прекратят, то посягать можно только на беззаконников». 
«Сражайтесь с ними, пока не исчезнет искушение и пока религия (поклонение) не будет полностью посвящена Аллаху. Если же они прекратят, то ведь Аллах видит то, что они совершают». 
Ибн Джарир сказал: 
«Поэтому сражайтесь, до тех пор пока не будет ширка, и не поклоняются никому, кроме Аллаха, не придавая Ему сотоварищей или равных, и пока искушение и беды – неверие и политеизм, не будут удалены от рабов Аллаха на земле, и пока религия не будет лишь Аллаха, и пока подчинение и поклонение не будут направлены лишь Ему одному и никому больше». 
Ибн Кясир сказал: 
«Аллах приказал сражаться с куффарами, чтобы не было больше фитны, т. е. ширка, и религия принадлежала лишь Аллаху, т. е. религия Аллаха доминировала над другими религиями». 
Пророк, да благословит его Аллах и приветствует, сказал: «Мне было приказано Аллахом сражаться с людьми, пока они не засвидетельствуют, что нет достойного поклонения, кроме Аллаха, и что Мухамад – Посланник Аллаха, и будут совершать регулярную молитву и платить закят. Если они сделают это, то они обезопасили свои жизни и имущество от меня, кроме как по закону Ислама, и их исход у Аллаха». 
И он сказал: «Я был послан перед самым наступлением Часа с мечом, чтобы поклонение было лишь Аллах без придания Ему сотоварищей. 
Эта цель Джихада была в умах Сахабов, да будет доволен ими Аллах во время их сражений с врагом». 
Бухари (2925) передал, что Джубайр ибн Хайа сказал: 
«Умар отправил людей во все регионы для сражения с мушриками… и Умар назначил Нуман ибн Мугаррина для руководства нами. Когда мы были на земле врага, представитель Хосроя вышел с сорока тысячами солдат». 
Переводчик встал и сказал: «Пусть один из вас говорит со мной». 
Аль Мугира сказал: «Спрашивай, что хочешь». 
Он спросил: «Кто вы?» 
Мугира ответил: «Мы люди из арабов. Мы вели презренную и ужасную жизнь, жевали кожу наших животных и финиковые косточки по причине голода. Одевали одежды, сделанные из шерсти верблюдов и овец, поклоняясь деревьям и камням. Мы были в этом состоянии, и Господь небес и земли послал нам Пророка из нашего числа, чьего отца и мать мы знали. Наш Пророк, Посланник Господа (да благословит его Аллах и приветствует), приказал нам сражаться с вами до тех пор, пока вы не будете поклоняться одному лишь Аллаху или пока не будете выплачивать джизью. Наш Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) донес до нас послание от нашего Господа, что каждый из нас, кто будет убит, попадет в Рай и будет наслаждаться тем, что никто никогда не видел, а тот из нас, кто выживет, тот станет вашим хозяином». 
Это истина, которую сахабы и лидеры мусульман доносили во время военных кампаний. 
Когда Рустам, командующий армией персов, спросил: «Зачем вы пришли?», Раби ибн Амир ответил: «Аллах послал нас вывести того, кого Он пожелает из поклонения человеку, к поклонению Аллаху». 
Когда Укбах ибн Нафи достиг Танжера (город-порт на севере Морокко), он вошел в воду, пока не оказался в ней по грудь, и сказал: «О Аллах, свидетельствую, что я сделал все, что мог, и если бы не это море, я бы сражался по всей земле с теми, кто не верит в Тебя, пока религия не была бы посвящена только Тебе». 
– Отражение агрессии тех, кто атакует мусульман. 
Ученые единогласны в том, что отражение агрессии тех, кто атакует мусульман, является фард айн на тех, кто может сделать это. Аллах сказал: 
«Сражайтесь на пути Аллаха с теми, кто сражается против вас, но не преступайте границы дозволенного. Воистину, Аллах не любит преступников». 
«Неужели вы не сразитесь с людьми, которые нарушили свои клятвы и вознамерились изгнать Посланника? Они начали первыми. Неужели вы боитесь их? Вам надлежит больше бояться Аллаха, если вы являетесь верующими». 
– Уничтожение фитны. 
Фитна бывает различных видов: 
I) Фитна, начатая куффарами, которые преследуют мусульман или оказывают на них давление для того, чтобы они оставили свою религию. Аллах приказал мусульманам сражаться на Джихаде для того, чтобы спасти слабых и притесненных. 
Аллах сказал: 
«Отчего вам не сражаться на пути Аллаха и ради слабых мужчин, женщин и детей, которые говорят: «Господь наш! Выведи нас из этого города, жители которого являются беззаконниками. Назначь нам от Себя покровителя и назначь нам от Себя помощника»?» 
II) Фитна самих куффаров и их удержание других от изучения и принятия Истины. Кяфирская система портит натуру и разум людей и заставляет их служить и поклоняться и признавать что-то помимо Аллаха, приучает к алкоголю, затягивает в трясину сексуального разврата и уничтожает благие качества. И находящийся в подобном положении не может отличить правду от лжи, благое от зла, правильное от неправильного. Джихад предписан для устранения этих препятствий, которые удерживают людей от изучения и принятия истины. 
– Защита исламского государства против зла кяфиров. 
Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) приказал убивать предводителей неверия, тех, кто направляет врагов против мусульман, как, например, Каб ибн Ашрафа и ибн Аби Хагига. 
Другим аспектом Джихада является защита границ против куффаров. Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) призывал к этому, сказав: «Охрана границ в течение одного дня ради Аллаха лучше, чем этот мир и все, что в нем». 
– Устрашение (терроризирование) куффаров, унижение и пристыжение. 
Аллах сказал: 
«Сражайтесь с ними. Аллах накажет их вашими руками, опозорит их и одарит вас победой над ними. Он исцелит груди верующих людей и удалит гнев из их сердец. Аллах прощает, кого пожелает, ибо Он – Знающий, Мудрый». 
«Приготовьте против них, сколько можете, силы и боевых коней, чтобы устрашить врага Аллаха и вашего врага, а также тех, которых вы не знаете, но которых знает Аллах. Что бы вы ни израсходовали на пути Аллаха, вам будет возвращено сполна, и с вами не поступят несправедливо». 
Поэтому предписано сражаться так, чтобы терроризировать сердца врагов. 
Шейх уль Ислама ибн Теймия (да помилует его Аллах) был спрошен о дозволенности одевать шелк, золото или серебро во время сражения или когда враг прибывает с дипломатической миссией. 
Он ответил: 
«Вся хвала Аллаху». 
Относительно ношения шелка для устрашения врага имеются два мнения, более правильное – дозволенность этого. Солдаты Сирии написали Умару ибн Аль Хаттабу: «Когда мы встретились с врагом, то увидели, что их оружие обернуто в шелк, и это устрашило наши сердца». Умар ответил: «Вам следует покрыть оружие так же, как это сделали они». 
И ношение шелка – разновидность хвастовства, а Аллаху нравится хвастовство во время сражения, как это было передано от Пророка (да благословит его Аллах и приветствует) в Сунане: «Есть хвастовство, которое Аллаху нравится, и есть такое, которое Аллах ненавидит. 
Хвастовство, которое любит Аллах, – это хвастовство во время войны. 
Хвастовство, которое Аллах ненавидит, – это хвастовство ради гордыни и кичливости. 
В день Ухуд Абу Дуджана аль Ансари ходил хвастливо среди рядов, и Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) сказал: «Подобная манера ходить ненавистна Аллахом, кроме как в этой ситуации». 
– Разоблачение лицемеров. 
Аллах сказал: 
«Верующие говорят: «Почему не ниспослана сура о Джихаде?» Когда же ясная сура, в которой упоминалось сражение, была ниспослана, ты увидел, что те, чьи сердца поражены недугом лицемерия, смотрят на тебя взглядом потерявших сознание перед смертью». 
Во времена легкости и спокойствия к мусульманам могут присоединиться те, кто желает мирских благ, и те, кто не желает, чтобы слово Аллаха превалировало над словом куфра. Эти люди могут скрывать свою настоящую сущность от многих мусульман, и самым эффективным является ведение Джихада, потому что Джихад требует самопожертвования, но эти лицемеры удовлетворяются своим лицемерием для того, чтобы спасти себя. 
Разоблачение лицемеров – одна из великих целей, которую Аллах пожелал, чтобы верующие достигли в день Ухуд. 
Аллах сказал: 
«Аллах не оставит верующих в том положении, в котором вы находитесь, пока не отличит скверного от благого». 
Ибн Кайим сказал: 
«Это означает: Аллах не оставит вас в том положении, что вы находитесь, когда верующие неотличимы от лицемеров, пока верующие не будут отделены от лицемеров, как это было в день Ухуд, и Аллах не разделит их посредством скрытого, когда одна группа будет просто отделена от другой, но Он желает разделить их на основе очевидного, и таким образом Его скрытое знание становится известным и видным». 
– Очищение верующих от грехов и удержание от них. 
Аллах сказал: 
«Если вам нанесена рана, то ведь подобная рана уже была нанесена и тем людям. Мы чередуем дни (счастье и несчастье) для людей, чтобы Аллах узнал уверовавших и избрал среди вас павших мучеников, ведь Аллах не любит беззаконников, и чтобы Аллах очистил тех, которые уверовали, и уничтожил неверующих. Или вы полагали, что войдете в Рай, пока Аллах не узнал тех из вас, кто сражался и кто был терпелив?» 
– Трофеи. 
Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) сказал: «Я был послан перед Часом с мечом, чтобы поклонялись лишь Аллаху, и мое пропитание находится в тени моего копья, и унижение предопределено тем, кто вышел против моего приказа и кто уподобляется людям, тот из них». 
Аль Хафиз сказал: 
«Хадис указывает на то, что трофеи разрешены этой умме и что пропитание Пророка (да благословит его Аллах и приветствует) было в трофеях, а не в другом заработке. И поэтому некоторые ученые отметили, что это лучший заработок». 
Куртуби сказал: 
«Аллах послал пропитание Своему Посланнику (да благословит его Аллах и приветствует) посредством его усилий, и Он сделал это посредством лучшего вида усилий – посредством войск и силы. 
Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) отправился в Бадр для того, чтобы напасть на караван Абу Суфьяна. 
Куртуби сказал: «То, что Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) отправился, чтобы захватить караван, указывает на допустимость захвата трофеев, потому что это дозволенный источник дохода. Малик считал это макрухом, отметив, что это сражение ради мирского». 
Шаукани сказал: «Ибн Абу Джамра сказал: “Ученые хадисов считают, что если основным мотивом является возвышение слова Аллаха, то нет разницы, что еще при этом было достигнуто”». 
Мученики (шахиды). 
«Если вам нанесена рана, то ведь подобная рана уже была нанесена и тем людям. Мы чередуем дни (счастье и несчастье) для людей, чтобы Аллах узнал уверовавших и избрал среди вас павших мучеников, ведь Аллах не любит беззаконников, и чтобы Аллах очистил тех, которые уверовали, и уничтожил неверующих». 
Мученичество (шахадат) – самый высокий статус пред Аллахом, и шахиды самые близкие к Нему рабы. И нет статуса выше статуса сиддик, кроме статуса шахида. Аллах любит выбирать шахидов из числа Его рабов, которые проливают кровь ради Его любви и добиваются Его довольства, предпочитая Его довольство и Его любовь всему остальному. И нет иного пути получить этот статус, кроме как при обстоятельствах встречи врага с мусульманами. 
И в этом великая мудрость, и ничтожны те, кто пытается удержать мусульман от Джихада и пугает им их, и говорит, что Джихад не более чем смерть, и оставляет женщин вдовами, а детей сиротами. 
– Исправление испорченного мира. 
«Они были несправедливо изгнаны из своих жилищ только за то, что говорили: «Наш Господь – Аллах». Если бы Аллах не позволил одним людям защищаться от других, то были бы разрушены кельи, церкви, синагоги и мечети, в которых премного поминают имя Аллаха. Аллах непременно помогает тому, кто помогает Ему. Воистину, Аллах – Всесильный, Могущественный». 
Если бы Аллах не сдерживал одних людей посредством других, то земля пришла бы в расстройство. Однако Аллах милостив к мирам. 
Мугатил сказал: 
«Если бы Аллах не сдержал мушриков посредством мусульман, то мушрики захватили бы землю и убили бы мусульман и уничтожили бы мечети». 
Шейх уль Ислам ибн Теймия сказал: «Так куффары подавлены мусульманами, и худшие подавлены лучшими, так же как персы были подавлены христианской Византией, затем христиане были подавлены уммой Мухаммада». 
Ас Сади сказал: «Мир пришел бы в расстройство, если бы куффары и грешники одержали верх». 
И это некоторые причины обязательности Джихада. 
Так сражайтесь же на Джихаде против неверных, против многобожников и безбожников, ищите себе лучшее, чем есть. Всякая торговля с Аллахом прибыльна , но нет торговли прибыльнее этой. Каждый, кто убьет кяфира, будет многократно вознагражден. 
Да благословит Аллах нашего Пророка Мухаммада. Аллаху Акбар. Аллаху Акбар. 
Так сражайтесь же на Джихаде против неверных, против многобожников и безбожников… 
Это кассета. Одна из тех, что во множестве ходит по базарам Джелалабада, Кандагара и Кабула. Одна из тех, из-за которых мы проиграли войну…
Кассета эта применяется очень просто. Сначала в кишлак приходим мы. Несколько машин, охранение из БТРов. Моджахеды на такие караваны нападают редко – люди не поймут. Собираются декхане, каждому полагается продуктовый набор: пара килограммов муки, тушенка, соль и большая бутыль керосина. Все это на базаре стоит денег, и до базара надо идти, а шурави привезут все это на дом. Охотно берут и листовки: бумага дорогая, листовку используют самыми разными способами: и пишут на ней, если грамотные, и на растопку…
Потом на агитационную машину забирается лектор и начинает читать проповедь. Типа: в эпоху развитого социализма, преимущества которого неоспоримы… и так далее, тому подобное. Чтобы слушатели не разбежались – есть еще доктор. Пока лектор выступает – он по очереди осматривает тех, кто этого пожелает, ставит диагнозы, дает лекарства. В последнее время в караванах были даже мобильные стоматологические кабинеты.
Через несколько дней – в тот же кишлак приходят духи. Иногда они налагают на кишлак налог за то, что бесплатно брали у шурави, но так действуют самые отмороженные, типа наркоджихадистов Раббани. Остальные просто ставят кассету, на которой авторитетный мулла из медресе Махмадия или Хаккания, или из Красной мечети разъясняет общепризнанные истины ислама, например, почему коммунисты безбожники и их надо убивать.
Это выглядело бы идиотизмом, неким кривлянием перед накатывающим с севера катком, если бы не одно «но». Это работало.
Я пробыл в Афганистане долго, настолько долго, чтобы начать понимать. Мы учили их пацанов в школах и университетах. Мы возили их старейшин и всех, кто этого пожелает, на нашу территорию военно-транспортными самолетами, мы делали им экскурсии в колхозы-миллионеры и на заводы, производящие сельхозтехнику и автобусы. Мы давали им продуктовые наборы и керосин бесплатно, только для того, чтобы они выслушали нас. Наши пацаны, отслужив срочку и оставшись в живых, возвращались строить кабульский ДСК и новые микрорайоны. Наши студентки записывались в комсомольские интернациональные бригады и ехали преподавать туда. Их ученики – слушали про математику или физику, но когда приходило время намаза – они все как один бухались на колени. Закон Ома был ничем, пылинкой на руке Аллаха, как и весь мир.
Поэтому мы проигрываем. А они выигрывают.
Нельзя сказать, что я особо верю в наступление светлого коммунистического рая, как то предсказал старик Ленин. Не особо верю я и в демократический централизм Ельцина. Но я знаю, как живем мы и как живут они. Я знаю, что дело наше правое, и их – нет. Что, если позволить мракобесию победить – весь мир погрузится в хаос и мрак.
И потому я сражаюсь…

Я снял наушники.
– Это запись прошлого года, – сказал Янкель, – эксперты оценивают ее как подлинную.
– То есть шейх Азам жив?
– Возможно… все возможно.
Шейх Абдалла Азам…
Шейх был необычным человеком. Он стоял у истоков Аль-Каиды, если бен Ладен был финансистом и организатором, то шейх Азам – идеологом террора. Он был намного лучше образован, чем бен Ладен, и он был палестинцем – человеком из народа, у которого ненависть в крови. Шейх прибыл в Пакистан в самом начале войны, и в немалой степени его заслугой является тотальная радикализация этой страны, привнесение в Пакистан элементов всеобщего джихада. До этого Пакистан был слишком далеко расположен от Ближнего Востока, а его люди говорили на другом языке – урду и пушту, вместо арабского. Местные горцы даже не ненавидели Израиль – для них трагедия палестинского народа ничего не значила, многие даже не знали о ней. В поселениях держали собак и гнали шароп – местный самогон. В Пакистане было даже собственное, пусть и небольшое, виноделие – осталось от англичан.
Все это за какие-то несколько лет превратилось в кипящий котел фанатизма, ненависти и безумия.
Получивший наполовину западное образование, шейх любил и умел выступать, он мог написать и прочесть проповедь лучше, чем любой местный мулла. Но его жизненный путь – как и жизненный путь его сына – закончился в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году, когда сам шейх, его сын и еще пятьдесят человек были разорваны на куски мощным зарядом направленного действия, установленным по пути к одной из мечетей Пешавара. Судя по отчетам полиции, там было месиво.
Никто не знал, кто это сделал – хотя многие хотели знать. Мы думали, что это ФАТХ – Азам приговорил Арафата к смерти за сотрудничество с СССР, и это было взаимно. Но боевики Арафата поклялись, что это не они. Мог это сделать и президент Пакистана Уль-Хак – ему ни к чему был в стране столь популярный и при этом чужой шейх. Тем более что сам Уль-Хак вскоре после этого погиб при крайне подозрительных обстоятельствах – это могло быть и местью. Но кто тогда мстил и как – при том, что вместе с Уль-Хаком погибла американская делегация и американский посол? Это могла сделать ХАД, они были очень активны в то время – почти одновременно с гибелью Уль-Хака по неизвестным причинам взорвался главный распределительный склад ЦРУ под Исламабадом. Но мы тогда контролировали ХАД полностью, в ней сидели наши военные советники, и мы знали, что это сделал не ХАД. Оставалось предположить только одно – что это сделал кто-то изнутри террористической организации, изнутри «Мактаб аль-Хидмат», которая впоследствии стала Аль-Каидой. И думать так были очень серьезные основания.
«Мактаб аль-Хидмат» была очень необычной организацией. Обычно верхушка террористической организации это люди не только из одной страны, но и из одного города, они давно знают друг друга, вместе претерпевали одно и то же и вместе пришли к решению начать террор. Трое основателей «Мактаб аль-Хидмат» имели друг с другом мало общего. Палестинский профессор, закончивший религиозный университет, трибун и борец, сын палестинского народа. Египтянин из интеллигентской семьи, врач с высшим образованием, не имеющий нормального религиозного образования и радикализовавшийся в тюрьме, куда египетская охранка бросила его после убийства Садата: смертную казнь ему заменили отправкой на джихад с Советским Союзом. И сын миллиардера из Саудовской Аравии, который в детстве вообще не знал ни голода, ни лишений и мог разъезжать на дорогих машинах, как его братья, но вместо этого предпочел отправиться на джихад с риском погибнуть под бомбами и ракетами. Разными были и их взгляды – палестинец не мог не призывать бороться за Палестину и против Израиля, египтянин ненавидел все военные диктатуры и призывал к исламской революции. Саудит? А он вообще ни к чему не призывал – до две тысячи первого его даже не считали опасным. Но именно он организовал беспрецедентный по масштабам и последствиям террористический акт, добившись большего, чем любая другая группировка в мире.
После взрыва, унесшего жизнь профессора Азама и терактов в ленинградском метро, организация Аль-Каида ушла в глубокое подполье, готовясь к противостоянию с самой сильной разведкой в мире – советской. Почти десять лет поисков не привели ни к чему – ни Завахири, ни бен Ладена найти не удалось. Хотя их искали не только мы – их искала и афганская ХАД, и разведки других стран социалистической ориентации, и ФАТХ, и некоторые другие палестинские, ливанские и другие организации. Их искал и Иран – для Ирана Аль-Каида была смертельным врагом. Искали все, но никто не нашел.
До сегодняшнего дня вопрос, почему не нашли, имел довольно простой ответ – потому что американская и британская разведка, а также подчиненная им ИСИ, межведомственная разведслужба Пакистана, не хотят, чтобы эти ублюдки были найдены. Но теперь, спустя много лет, когда считавшийся мертвым профессор Азам вдруг воскрес, вопросов становится намного больше и ответы на них могут быть самыми разными.
– Михаил Ефимович, а что это значит? – задал вопрос я.
– Значит… а как думаешь? Человек считается мертвым много лет – и вдруг воскресает. Согласись, для этого есть серьезные основания.
– Вопрос в том, какие?
– Верно. Мыслишка такая, что не все в Аль-Каиде ладно. Капиталистический мир в кризисе… собственно, с тех пор как у них в двухтысячном рухнула биржа, они из него и не выходили. Разрешением кризиса, как говорят классики, всегда является война. И есть два варианта ее устроить. Восточная Европа, но их новые союзники особого рвения сражаться не проявляют, кроме Польши. Да и… страшно как-то, ведь все понимают, что война сразу затронет территорию Советского Союза и применение ядерного оружия станет неизбежным. И есть Ближний Восток. В котором есть все классические признаки революционной ситуации. Верхи не могут, низы не хотят, значительная часть правителей просто стара, и так далее и тому подобное.
– Да, но если есть революционная ситуация, почему мы ею не пользуемся? – спросил я. – Почему они?
Янкель прищелкнул языком.
– Не все так просто. Ты служил в Афганистане, помотался по Востоку, тебе не надо ничего пояснять, ты и сам все знаешь. Революционная ситуация есть, но нет классов. На Востоке нет классов, классовая теория не работает. А наши подонки из ГлавПУРа вместо того, чтобы посидеть и подумать, как так и чего-то новое придумать, защищают кандидатские диссертации на тему «Ленинская политика НЭПа в новых условиях» и поют дифирамбы политическому наследию верного ленинца Бориса Николаевича Ельцина. Мы проиграли в Афганистане именно идеологически, потому что собственный бай и угнетатель оказался для нищего афганского крестьянина ближе и роднее советского воина, пришедшего ломать многовековые устои. Бай – единоверец и соплеменник, а советский солдат – чужак. Помнишь, как афганским крестьянам намеряли участки земли, а они не брали?
– Полно вам, Михаил Ефимович… не брали. Может, и взяли бы – да как? Бая-то нет, да нукеры его никуда не делись. Возьмешь, жди ночных гостей. А пожить-то всем хочется.
– Не делай мне смешно, Саша. Хотели бы справиться – справились бы. У нас с кулаками как-то справились. Все в кишлаках в уездах знали про банды и про нукеров. Знали, кто где живет, кто на кого работает. И что? Хотели бы – в два счета бы их выжили. Но нет. Афганское общество не отвергло своих угнетателей и эксплуататоров. А помнишь, как афганские сарбозы мимо цели стреляли в бою. Потому что на той стороне свои, такие же афганцы. Дошло до того, что в коммандос стали целенаправленно отбирать тех, у кого или руки по локоть в крови и назад хода уже нет, или у кого кто-то из родственников погиб от рук душманов. Не подскажешь, это по Марксу так делать? По Ленину?
Что верно, то верно. Мы пришли в Афганистан не только с оружием, мы пришли с идеологией. И оказалось, что то, что работало в других местах, здесь не стоило и гроша.
– Я вот думаю, – сказал Михаил Ефимович, – что готовится что-то очень серьезное. Из двоих, кто остается в живых до сих пор – бен Ладен – считает, что главный фронт джихада по-прежнему против СССР, а вот Завахири и Азам считают, что тяжесть борьбы надо сместить в арабские страны и попробовать в одной или нескольких из них прийти к власти. Не исключено, что профессор Азам воскрес для того, чтобы внести ясность в этот спор. И не исключено, что то, что все потеряли в Боснии – как раз и вносит ясность.
…
– Ты действительно ничего…
– Еще раз…
– Хорошо, – сказал Янкель, – не исключено, что это и в самом деле дезинформация. Или американцев, или американцы клюнули на нее. В любом случае игру надо продолжать.
– Вы понимаете, что американцы, скорее всего, точно знают, что они хотят получить. И бездумно подложив им пустышку, мы рискуем сами попасть в ловушку, которую уготовили им.
Классическое правило разведки. Если противник знает о дезинформации, то дезинформация превращается в информацию для него и дезинформацию для тебя.
– Понимаю. Потому и не форсирую события. Попытайся выяснить у своей мисс – что именно она хочет получить. Хотя бы в общих чертах.
– Хорошо.
– Как у тебя с Машей?
– Спасибо, что спросили.
– Перестань. Меня этим не проймешь.
Я достал серебряный гарнитур.
– Вот, подарок купил. Как думаете, понравится?
– Понравится. Она поймет.
– Поймет – что?
Янкель не ответил.

Что поймет – я понял почти сразу. В тот же день, точнее, в ночь.
Я пришел домой – и меня ждал ужин. Я подарил подарок, скушал ужин – и я понимал, что после этого должна была быть постель. Но вместо этого я открыл дверь на балкон и так и стоял, глядя на огни ночного города. И понимал, что не смогу.
Вот так вот – не смогу…
Последний раз у меня такое было в Афганистане… давным-давно. Ее звали Наташа… она как раз учительствовать приехала. Про девочек, которые туда ехали учителями-врачами, слава шла недобрая… понятное дело, ограниченный контингент, больше ста тысяч мужиков без баб, и каждый день по лезвию ножа ходят. Ну и… с караванов барахлишко, шурави-контроль это называлось. И такой вот Лене-Маше-Наташе бывало, что удавалось заработать по две-три тысячи рублей в месяц. Или вернуться домой женой полковника, а то и генерала. Некоторые даже оставались, выходили замуж за сыновей племенных вождей… благо «Мерседес» в этом случае прилагался.
Но Наташа была не такой. Мы любили друг друга… а потом ее, как и несколько других наших, похитили… водитель предал. Мы пытались их освободить… но нашли только их головы. После этого никто из нас не брал пленных.
– Саша…
– Я сейчас приду. Иди.
Но Маша не ушла. Она только крепче прижалась ко мне. Дневная жара давно спала, в комнату сочилась ночная прохлада, огни города рисовали причудливые узоры на паркете. Мы так и стояли – как в одном фильме… только наоборот.
– Я знаю.
– Что?
– У тебя было с Николь. Я понимаю.
– Не понимаешь.
– Пойдем.
Она подвела меня к дивану, а сама уселась в кресло напротив… большое такое. Я потянулся к выключателю.
– Не включай свет.
Я не включил. Голос Маши был как будто бестелесным, как будто сам дом, сама квартира говорила со мной.
– Я понимаю, что иногда это нужно. Я ведь дочь разведчиков.
…
– Когда мы жили в Штатах, я один раз увидела маму… она вышла из машины с правительственными номерами. За несколько кварталов от дома. Я начала следить за ней… узнала, чей это номер, и сказала папе. Но папа страшно рассердился… он все знал.
…
– Мама спала с офицером из Пентагона. И еще с каким-то перспективным чиновником из Госдепа. Папа все знал. Такая была работа.
Хороша работа. Я-то думал, что все знаю… или почти все – ан нет. Похоже, согласившись пройти спецкурс, я вляпался куда сильнее, чем сам себе это представлял.
– Я понимаю, что у тебя есть работа и ты должен ее делать. Давай договоримся только об одном – не врать друг другу.
Отлично просто. Дорогая, я тут кое-кого отымел. Но ты не переживай, такая работа. И кстати, я предохранялся. 
Так, что ли? 
– Скажи… ты что-то чувствуешь ко мне?
Я помолчал, собираясь с мыслями.
– Маш… ты мне не безразлична. Я не знаю, любовь ли это… но ты единственная женщина, к которой я это чувствую. Других нет.
…
– Это правда.
– Я знаю. Пойдем в постель.

Посреди ночи я проснулся.
Такое бывает… после Афгана… там даже спишь вполглаза и иногда просыпаешься, услышав, как на твоем этаже остановился лифт. Но тут я буквально подскочил… чувство было такое сильное, что я потянулся к пистолету, который теперь держал рядом с собой даже ночью.
Кто-то в квартире? Дверь в спальню у меня только с виду похожа на другие. На самом деле под деревом скрывается сталь, а пока будут ломать – я открою сейф, который справа от меня, и вооружусь «Сайгой» – полуавтоматическим карабином, который храню совершенно легально, как охотник.
Но в доме никого не было. Я это бы почувствовал.
Что тогда? Сон?
Время от времени мне снятся сны, в которых я вижу будущее. Ничего глобального, как-то раз мне приснился сон, как я ем в столовой, я вспомнил его спустя три года в Дамаске, когда ел в столовой посольства – это как раз и была та самая столовая, я никогда до этого не был ни в Дамаске, ни в этой столовой. Еще раз мне приснился сон, как я ругаюсь в каптерке, что мне выдали не те берцы, какие входят в норму положенности – он сбылся через год. Ни разу мне не приснилось что-то серьезное… например, где находится бен Ладен. Но всегда то, что снилось – сбывалось.
Бен Ладен!
Я вскочил с кровати. Начал шарить по полу, стараясь найти брюки – в них был телефон – я никогда не ношу телефон в рубашке, плохо влияет на сердце. Найти не удавалось – надо сказать, что ни я, ни Маша в этот раз не озаботились тем, чтобы нормально сложить одежду.
Бен Ладен…
Вот они. Мои брюки. Я выудил телефон, матовым светом засветился экран, я начал искать номер Янкеля. Ага… вот.
– Михаил Ефимович…
Раздалось какое-то бурчание.
– Саша…
– Это я.
– Который час…
– Не важно. Я кое-что вспомнил.

Московская область, СССР. Поселок Мосрентген. 22 июля 2010 года

До Москвы мы добрались самолетом Михаила Ефимовича, в Кубинке нам подали машину марки «Вольво». Аэродром был военный, военные смотрели на раскатывающих на иномарках разведчиков с плохо скрываемым раздражением.
Путь наш лежал в Мосрентген. Это один из поселков, который сейчас уже слился с Москвой. Наряду с Теплым Станом, Балашихой и некоторыми другими местами, которые засекречены – это был пункт базирования подразделений советского спецназа. Одно время тут базировалась «Альфа», первый в СССР спецназ, заточенный на борьбу с терроризмом. Но потом они отсюда съехали, объект отдали ПГУ КГБ. ДорНИИ после того, как Управление В стало работать на постоянной основе, был переполнен, места не хватало, потому для нужд КУОС и «Каскада» частично приспособили Мосрентген. Там же хранилось снаряжение временных групп, в том числе, получается, и мое…
Я ничего не сказал Янкелю, как тот не спрашивал. Боялся сглазить.
Пост, удостоверение Михаила Ефимовича – тот еще по старинке носил красные корочки вместо пластиковой карточки с разводами, как от бензина, которые недавно всем выдали. Знакомые, угрюмые здания, ангары, какие-то люди, внешне ничем не занятые. Наверное, так же выглядит Герефорд в Англии, Форт Брэгг в Северной Каролине…
– Куда? – обернулся водитель.
– К складу.
Едем к складу. Михаил Ефимович нетерпеливо поглядывает на часы – он носит скромные «Сейко». Не выделяется.
Подъезжаем к складу. Кто-то узнает меня, кидает руку в приветствии.
– Здравия желаю…
Не отвечая, быстро иду внутрь. Это тут я как раз и ругался, что мне берцы выдали не по норме положенности – нам положены специальные, а мне выдали обычные, десантные. Вот как раз на ассоциации и пришла мысль про склад.
Склад на первом этаже, иду сразу туда. Там никого, значит, затишье, группы на задание не собираются.
– Здравия желаю.
– Васнецов. Место хранения сто тридцать.
Каптер сверяется с компьютером.
– Опечатано.
Михаил Ефимович уже здесь, он молча достает удостоверение. Несмотря на то что внешне это обычное удостоверение, кое-какие завитушки дают понять, что это не обычный полковник госбезопасности…
– Мне надо пройти внутрь…
Кладовщик отодвигает задвижку. Как выглядит склад, я себе представляю. Так как среди бойцов есть немало тех, кто из регионов – за каждым тут закреплен индивидуальный шкаф за номером, там лежит лично его снаряжение. По его ростовке, меркам и все прочее – тут лежит и то, что мы покупаем за свои деньги, что в норму положенности не входит. Кроме того, есть в складе и «общий отдел» – там лежит групповое снаряжение, которое не закреплено ни за кем конкретно.
Так… вот и мой шкафчик. Он отпирается двумя замками, ключ от одного у меня, от другого – у кладовщика. Понятно, что все перерыли, но ничего не нашли. Кладовщик отпирает один, я другой, хватаю костюм, в котором был на крайнем задании и начинаю рыться в карманах – неужели нет?
… 
Поднимаюсь на второй этаж. Кровь на лестнице (она, кстати, каменная), кровь на площадке, кровь в комнатах – везде кровь. Дом сложен так, что низ – из местного камня с цементом, а верх – легкий, деревянный, пуля только так прошибает. 
– Кто? 
– Кабан. 
В большой комнате мебели совсем нет, пол застелен ковром, и на нем – спальники, воняет бараниной, дерьмом, кровью. На стене углем или краской метка – кибла, направление на Мекку. Трупы сложены в небрежный ряд у стены, все – с разбитыми головами – контрольными стреляли. Крови натекло столько, что она собралась в лужу и медленно просачивается к двери. Тут же отдельно – автоматы, сброшенные пустые магазины… 
Семь человек. Спальников двенадцать. Нехреново тут устроились. 
– В соседней… 
Захожу в соседнюю. Тоже спальники, тоже нет мебели – только на стене распят человек. Стволом отодвигаю длинные волосы – это Юсеф. Его прибили гвоздями к стене, после чего начали медленно снимать кожу с ног. Афганцы, значит, тут афганцы. Для них это не проблема. Как-то раз, еще в первую командировку, они попытались запугать нас пленным, сделали «тюльпан». Я не буду говорить, что мы сделали в ответ – военная прокуратура работала и работает с неотвратимостью гильотины. Но скажу одно: больше духи нас пугать не пытались. Убивали – было дело. А мы – их. Но пугать – больше не пытались. Потому что дотумкали, мы – не призывники зеленые. И меряться с нами одним местом бессмысленно. Нет ничего такого, что мы не могли бы повторить и даже творчески усовершенствовать. 
Гудят мухи… гудит в голове… медный привкус крови оседает на языке. Давненько такого не видел. Интересно, а американцы, которые сюда ехали, им это как? Мозг не жмет? 
Ну, ладно… 
Кровь уже почти ссохлась на полу черной лужей, рядом лежит нож, каким это сделали. Небольшой, какой-то странный – не похож на восточные ножи. Поднимаю, смотрю… да, не восточный, карманный какой-то. Интересно, кто это рукастый такой? 
…
Есть!
Я достаю из кармана ножик – обычный, ничем не примечательный карманный складничок. Показываю его Янкелю.
– Это я взял на месте. Валялось, смотрю, маленький, удобный. Взял и сунул в карман.
– Агой ахозар…
Наверное, его нашли. Посмотрели и положили на место. Складник и складник, что в нем такого-то? Не восточный кинжал.
Михаил Ефимович взял нож, посмотрел на него со всех сторон, будто бы определяя его ценность. Потом взвесил на руке, попробовал поместить его на палец, определяя центр тяжести. Потом постучал рукояткой о стол, потом еще раз. Повернулся к ошалело наблюдающему за нами кладовщику.
– Дай что-нибудь острое…

Московская область, пгт. Ясенево. Коллегия ПГУ КГБ СССР. 23 июля 2010 года

Строить в поселке городского типа Ясенево начали еще в семидесятые годы, причем строили с размахом – финские строители и импортные материалы. Если кто-то из строителей интересовался, что строим, ему отвечали, что строится здание для международного отдела ЦК КПСС. На самом деле после того как строительство было закончено, в здание въехала советская разведка – ПГУ КГБ СССР.
Сама история Первого главного управления была неоднозначной. Внешняя разведка появилась только при СССР, до этого за рубежом вели разведдеятельность только военные. Сначала она опиралась на структуры Коммунистического Интернационала – и поскольку работала на идеологической основе, то имела как впечатляющие успехи, так и провалы. Успехом можно было считать вербовку пятерых молодых британских интеллектуалов, в молодости увлекавшихся левыми идеями – это и была знаменитая Кембриджская пятерка, один из которой, Ким Филби, едва не возглавил всю британскую разведку. Ни один скандал со шпионами так не потряс западное сообщество, как этот. В минусы можно отнести то же бегство Кривицкого, а также кровавые эскапады по всему миру. Коминтерн много лет лелеял мечту устроить новый каскад революций и во имя этого творил страшные вещи – взять хотя бы взрыв собора в Софии, в котором погибло больше ста человек. Потом старая разведка была уничтожена при Сталине столь основательно, что полтора года она практически не работала.
Возрождение разведки началось уже после Сталина и было связано с именами двух людей – мудрого и осторожного Александра Михайловича Сахаровского и секретаря ЦК Юрия Владимировича Андропова. Последний представляет собой просто уникальный в истории случай, когда политик, совершенно ничего не понимавший в разведке, возглавил ее по политическим соображениям и стал лучшим главой разведки за всю ее историю. Именно при нем были завербованы такие агенты, как начальник внутренней контрразведки ЦРУ Олдридж Эймс и руководитель отдела по борьбе с советской угрозой в ФБР агент Роберт Хансен. На какой-то момент сразу два человека, которые возглавляли борьбу с советским проникновением в масштабах всей страны и конкретно в ЦРУ, оказались советскими агентами. Вред, который они причинили, не был подсчитан и до сих пор, столь он был велик.
Андропов, только заступив на пост, приказал принести ему учебные материалы, курс академии КГБ он прошел без отрыва от работы. На партийный учет он встал не в центральном аппарате, а как раз в Ясенево, там же получил и официально употребляемый псевдоним, он же позывной – Сто Семнадцатый, полагающийся лишь высшим руководителям советских силовых структур. Андропов был не просто талантливым главой разведки, он был новатором и принес в разведку несколько новых приемов аналитической работы, например, планирование операций методом «елочки» было чисто его изобретением, он изобрел его раньше, чем специалисты американской РЭНД. Его помнили в этих стенах даже сейчас: если говорили «Председатель» без уточнений, сразу было понятно, о ком речь, а портреты Ю.В. Андропова висели во многих кабинетах рядом с портретом Президента СССР. И их обладатели берегли их не меньше, чем бюст Дзержинского.
Но была у советской разведки одна ахиллесова пята…
По неписанной традиции, существовало негласное разделение, согласно которому ПГУ КГБ занималось капиталистическими странами и странами неприсоединения, а социалистическими странами занимался международный отдел ЦК КПСС. То есть резидентуры-то, конечно, были, но они, скорее, были такими центрами сотрудничества, координируя совместную работу со спецслужбами стран пребывания в третьих странах. Даже в Польше, стране, в которой сильно любили пострайковать и в которой социалистического было очень и очень мало и в самые застойные времена – нормальной разведработы не велось. Все это сильно аукнулось в восемьдесят восьмом – восемьдесят девятом годах, когда по этим странам прокатилась череда так называемых «бархатных революций» и власть в них взяли прозападные силы. Если бы на выборах президента СССР не победил неожиданно Ельцин – еще неизвестно, что было бы с Советским Союзом. Как бы то ни было, теперь многие эти страны занимали от сочувствующей, как Болгария, до глубоко антисоветской позиции, как Польша, а всю разведработу там пришлось начинать с нуля.
Второй удар был нанесен в две тысячи первом, когда террористы из числа афганских студентов подорвали ленинградское метро и под рухнувшими сводами погибли тысячи человек. Это стало шоком и для советского общества, и для власти, и для разведки. Дело в том, что СССР, страна, рожденная революцией, всегда с сочувствием относилась к разного рода борцам, прогрессивным элементам, революционерам. Советское радио и телевидение передавало новости из Никарагуа, Афганистана, стран Африки о сражающейся молодежи – и этим новостям верили. Советская разведка создала несколько лагерей для подготовки «прогрессивных элементов», самый известный из них был в Крыму. Известнейший террорист Карлос Шакал несколько лет учился в Москве, а его настоящее имя было Ильич Рамирес Санчес. Его отец, известный адвокат, назвал троих своих сыновей Владимир, Ильич и Ленин.
А теперь революционеры подорвали метро, убили советских людей, террор пришел и в советский дом. Веры больше не было, была лишь горечь потерь и желание отомстить. Страна вползала в новый виток войны с половиной мира, на сей раз – с терроризмом…
И сейчас должен был состояться очередной ее акт…
– Товарищи…
Первым в старомодно отделанный кабинет вошел Председатель, за ним шел начальник ПГУ КГБ. Последний показал всем садиться, устроился на оставленном ему месте справа от Председателя.
– Итак, начнем. Прошу.
Полковник советской разведки Михаил Ефимович Янкель прошел за небольшую трибуну для доклада.
– Советской разведкой было установлено местонахождение курьера Аль-Каиды, некоего Мохаммеда Юсефа. До настоящего времени он считался малозначимым, скорее, пропагандистом, нежели активным бойцом. Он находился в Сараево, в зоне этнического конфликта, и должен был встретиться с кем-то из курьеров. Установить, с кем именно, нам не удалось, но в Сараево хватает мусульман, в том числе радикальных.
Было принято решение перехватить Юсефа и его информацию. Для чего в Югославию вылетела агентурно-боевая группа во главе с подполковником Васнецовым из управления В. Им удалось выйти на место, где должен был состояться контакт. Но вместе с ними вышли к цели и представители охраны посольства США в Загребе – с оружием, естественно. В результате произошедшего боеконтакта американцы были убиты, а наша группа взяла штурмом виллу, на которой был Юсеф. Юсеф был обнаружен, но уже мертвым, со следами пыток. Никакой информации получить не удалось, пытали его представители местных бандгрупп, по нашим данным – связанных со структурами НАТО распространителей афганского героина на Балканах. Группа спецназа заняла здание, но до отхода была вынуждена вступить в бой с отрядом польского спецназа ГРОМ численностью до роты.
Кто-то промолчал, кто-то про себя выругался. В СССР предательство бывших союзников воспринималось болезненно, но никого так не ненавидели, как Польшу. Раньше ведь Польша немало получала от единого рынка… польская мода, польская косметика, польские грузовички «Жук». СССР был крупнейшим заказчиком для польских судоверфей. А теперь что? Ну, ладно, переметнулись вы – за долги, вам за предательство старые долги списали и еще денег дали – молодцы, крутанулись. Но зачем же так ненавидеть? Зачем с такой готовностью участвовать во всех акциях против СССР? Ни одна страна бывшего соцлагеря так себя не ведет, как Польша. В Болгарии просоветские митинги. Чехословакия недавно подвергла открытой критике позицию Запада по Ираку. А поляки – они и в бывшую Югославию людей послали, и в Латинской Америке бесчинствуют. И вон – уже во Львов лезут, в Ивано-Франковск (бывший Станислав), в Гродно. Постоянно там вылавливают польских «туристов». И вот что с ними делать?
– …Предпринятыми усилиями группу удалось эвакуировать на авианесущий крейсер «Ульяновск», при этом ВВС США предпринимали активные попытки помешать эвакуации, пришлось даже поднимать ударную группу. Операция была признана проваленной, сотрудников сводной группы отправили к местам службы.
Почти сразу нам удалось отследить резко возросшую активность американцев – на нашем направлении, и в средневосточной зоне. По неизвестным каналам им удалось узнать ряд адресов бойцов сводной группы. Нам удалось эвакуировать в безопасное место всех, кроме одного, – майор Николай Белый, оперативный сотрудник Ростовского УКГБ, был похищен и зверски убит неизвестными перед тем, как мы успели его предупредить.
Никто ничего не сказал по этому поводу, хотя мог бы. Считается, что сотрудники спецподразделений – это такие Рэмбо, которые в одиночку могут накрошить целый взвод вражеской пехоты. На самом деле это совсем не так. По меньшей мере восемьдесят процентов возможностей спецподразделения заключается в командной игре и только двадцать – в индивидуальной подготовке и навыках бойцов. Один в поле не воин, в этих словах содержится великая сермяжная правда. Так что в мирной жизни сотрудник спецподразделения уязвим, конечно, не для группы хулиганов, но для боевиков террористической организации, задумавших совершить особо тяжкое преступление и до этого уже совершавших такие – он уязвим.
Так что правильно никто ничего не сказал.
– …Проведенной кампанией дезинформации нам удалось сфокусировать внимание американцев на фигуре командира сводного отряда, подполковнике Александре Васнецове, постоянно проживающем в Ижевске. Американцы клюнули на предложенную наживку и в течение короткого периода времени заявили пять научных и туристических групп, в которых мы обнаружили по крайней мере семь установленных американских разведчиков.
– А кто вам разрешил, полковник, – сказал начальник Второго главного управления КГБ СССР, – использовать для своих игр со шпионами закрытый город, город оборонно-стратегического значения?
– Ижевск выведен из состава закрытых городов, – возразил начальник ПГУ, защищая своего подчиненного, – кроме того, выбор Ижевска был обусловлен и достоинствами этого города для проведения в нем оперативной игры. Ижевск – крупный и в то же время достаточно закрытый город. В нем только один аэропорт без международных рейсов, он не находится на крупных железнодорожных и автомобильных магистралях, и потому при необходимости закрыть его намного проще, чем другой город. Кроме того, в Ижевске сосредоточено значительное количество оборонных предприятий, и сам город находится под плотным контрразведывательным прикрытием. Первая часть игры завершилась полным успехом для нас – американцы приехали в город и вступили в контакт с агентом. По словам контактера, они хотели купить некую информацию, которую нес Юсеф и которую перехватил в Сараево наш спецназ.
– Вот так вот прямо подошли и предложили продать? – недоверчиво переспросил начальник Второго управления.
– Мы… скажем так, поработали с личным делом подполковника Васнецова, с отзывами о нем сотрудников службы… так чтобы американцы сочли прямой подход в данной ситуации оправданным.
– Обнаглели, – сказал начальник Второго управления.
– Кроме того, в игру неожиданно для нас вклинился неучтенный фактор – МОССАД.
Кто-то из присутствующих выругался уже в голос. Евреев по-прежнему недолюбливали, а МОССАД был одним из основных противников ПГУ КГБ на Ближнем Востоке. ПГУ КГБ и ГРУ ГШ поддерживали контакты с прогрессивными палестинскими движениями по всему миру, в том числе и с откровенными террористами – а МОССАД вел непримиримую борьбу с ними, справедливо считая их угрозой для существования Израиля. Отсюда рождалась вражда, рождались счеты. Кроме того, практически все арабские страны, окружавшие Израиль и считавшие своим долгом сбросить еврейское государство в море, являлись советскими клиентами, покупателями советского оружия. Вместе с оружием шли и услуги, например помощь в разведоперациях и подготовка разведчиков, а то и боевиков. Израиль покупал американское оружие (было у него и наше – трофейное), постоянно блокировался в ООН с американцами. Понятно, что отношения не могли не быть враждебными. Добавляло остроты ситуации то, что в Израиле хватало выходцев из СССР, и МОССАД мог использовать их для ведения разведки внутри СССР. Это были самые опасные из возможных агентов – им не надо было адаптироваться.
– МОССАД, пока неустановленным нами путем, возможно, от американцев, получил информацию и направил в Ижевск своего агента – бывшего советского гражданина, оказавшегося школьным другом Васнецова…
– Получил информацию от американцев? – скептически переспросил Председатель КГБ. – После всего?
Действительно, вопрос о сотрудничестве США и Израиля был сейчас скорее спорным. История израильского шпионажа в США началась с того, как в США был задержан Джонатан Поллард, сотрудник разведки ВМФ, передавший Израилю огромное количество совершенно секретных разведданных по Ближнему Востоку. Делал он это потому, что был евреем и хотел оказать помощь Израилю. Сам Израиль отморозился и не захотел вытаскивать агента, история о том, как Полларда арестовало ФБР прямо у закрытых дверей израильского посольства, стала скандалом на весь мир. КГБ быстро подсуетился и по своим каналам забросил в США дезинформацию о том, что часть из материалов, переданных Поллардом Израилю, сам Израиль передал в СССР в обмен на информацию, нужную Израилю. Эта фальшивка была бы немыслима без Эймса, который активно работал, имел доступ к информации и точно знал, что именно украл Поллард. В результате Поллард получил пожизненное в худшей тюрьме в США, а отношения между разведками США и Израиля были отравлены взаимным недоверием.
КГБ, получив серьезный результат по Полларду, не остановился и в последующие несколько лет реализовал еще ряд провокаций, направленных на то, чтобы заставить американцев поверить, что МОССАД использует часть от получаемых из США разведданных на обмен с СССР. Поверили или нет, после провала Эймса точно установить было невозможно. Но, зная общую обстановку в ЦРУ, вряд ли теперь кто-то рискнет вот просто так взять и поделиться информацией с израильтянами. ЦРУ до сих пор переживало предательство Эймса, в Управлении велась охота на ведьм, и нормальная работа почти не велась. Говорили даже о том, что лучше распустить ЦРУ и начать все с чистого листа.
– Мы проверяем, каким именно образом Израиль получил доступ к информации, – сказал Янкель, – как бы то ни было, было принято решение играть на два фронта и, если получится, столкнуть лбами американцев и израильтян. Васнецов назначил встречу с представителем Израиля в публичном месте, в парке. Израильтянин пришел, но договориться не удалось – группа террористов атаковала Васнецова и израильтянина, Георгия Гельмана, прямо в парке. Произошла перестрелка, в результате Гельман был убит, а террористы попытались скрыться, захватив заложников, но были ликвидированы. Следствие показало, что шестеро террористов были студентами-палестинцами, легально находившимися в СССР. Были так же получены неопровержимые доказательства того, что именно эти люди пытали и убили майора госбезопасности Белого…
Начальник Второго главного управления ничего не сказал – главный удар пришелся на него. Именно он отвечает за всю ту громадную сеть стукачей, освещающих в том числе и студенческие группы. И если группа студентов на самом деле оказалась группой террористов, а советская контрразведка об этом ни сном ни духом… тут и пенсией пахнет. И это еще по-божески – при Сталине бы расстреляли.
Возможно, потому-то при Сталине и не шарахались по Союзу неприкаянные террористические группы. Хотя… чего я говорю, шарахались и еще как.
– …Попытка террористических действий в Ижевске была пресечена, игра с американцами продолжилась. Проблема была в том, что мы не знали, что именно нужно американцам, а подполковник Васнецов не помнил, чтобы он что-то забирал с места убийства Юсефа. Проверка подполковника на полиграфе показала, что он говорил правду, негласный обыск квартиры и рабочего места Васнецова дали отрицательный результат. Но несколько дней назад подполковник вспомнил, что на месте убийства Юсефа он подобрал и сунул в карман небольшой складной нож… Учитывая, что нож не представлял из себя ничего особенного, а сразу после этого их атаковала ударная группа польского спецназа – он начисто забыл про этот нож. При обыске вещей Васнецова никто не придал этому ножу значения. После того как подполковник вспомнил про нож, мы изъяли его и вскрыли. В ноже, под щечками рукояти, оказались контейнеры, в них были носители информации – стандартные карты, используемые в фотоаппаратах: они достаточно маленькие и в то же время позволяют размещать на них даже видео. На карточках оказалось неизвестное нам послание Осамы бен Ладена шейху Абдалле Азаму, считавшемуся погибшим в восемьдесят девятом году.
Все молчали.
– Какой-то бульварщиной попахивает… – первым сказал председатель КГБ.
– Жизнь она такая и есть, – сказал начальник ПГУ КГБ, нарушая негласное правило не оспаривать мнение начальника и оказывая поддержку подчиненному, – я бы скорее насторожился, если бы все шло слишком гладко.
– А тут что не гладко? Вдруг вспомнил.
– Товарищи, вот этот нож, – поднял нож Янкель, – фирмы «Бак», с виду обычный карманный складник. Его действительно можно сунуть в карман и забыть.
– А на самом деле? ЦРУ? Кто сделал тайник?
– Возможно. Хотя тайник в рукоятке мог сделать кто угодно, ничего сложного там нет. Это простой тайник, носитель информации стандартный. Важно другое. Исходя из текста записи и общего фона, шейх, считающийся погибшим, и Осама бен Ладен, в отношении которого у нас имелись обоснованные подозрения считать его умершим в 2005 году от хронической болезни почек, – живы и активно общаются посредством курьеров и видеозаписей, так называемых «флешек». Между этими двумя лицами идет активное обсуждение перспективных планов террористической организации Глобальный салафитский джихад и направление главного удара на СССР или на страны арабского мира. Более того…
…
– Не исключено, что нам удалось установить возможное местонахождение Осамы бен Ладена…

Интерлюдия 1. Неофициальный гимн группы «Альфа»  

В огне и дыму сверхсекретных учений,
Где грохот такой, что дрожат небеса,
Фигурки в пятнистом и рыцарских шлемах
В контрольное время творят чудеса.

И скажет негромко глава Комитета,
Законную гордость скрывая едва
Перед армейским генералитетом:
«Работает подразделение «А»!»

Кабульская стража не сдержит напора,
И нам не преграда дворцовый забор,
Но… все же мы группа для антитеррора,
А то, что мы делаем, – это террор.

Мы телепрограммы очистим от скверны,
Выигрышна с нами любая игра.
И прав замполит: что мы туз – это верно,
Но только выбрасываемый из рукава.

Задачу решаем без лишнего спора,
Атака мгновенна, как выстрел в упор,
Но все же мы группа для антитеррора,
А то, что мы делаем, – это террор.

Живое кольцо прорвать кровью и плачем!
Мы скажем в ответ: «Да идут они на…!»
Впервые поставленную задачу
Не выполнит подразделение «А».

Красивая сказка, что с нашей подачи
Гоняет по свету людская молва.
А правда проста – побоялись задачу
Поставить для подразделения «А».

А мы бы решили без лишнего спора,
Атака мгновенна, как выстрел в упор.
Конечно, мы группа для антитеррора,
Но кто точно скажет – какой он, террор…

Интерлюдия 2. Неофициальный гимн группы «Вымпел»  

Бой затих у взорванного моста.
ГСН растаяла во мгле.
Замкомвзвод, не терпящий удобства,
Умирает на сырой земле.
Жаркая нерусская погода.
Застывает на его губах.
Звезды неродного небосвода
Угасают в голубых глазах.

Умирает он, не веря в сказки,
Сжав в руках разбитый пулемет.
И к нему, в набедренной повязке,
Вражеский наемник подойдет.
Подойдет, посмотрит, удивится,
Вскинет пистолет, прищурив глаз.
Скажет: «Много съел я бледнолицых,
Русских буду кушать в первый раз».

А в России зацвела гречиха.
Там не бродит дикий папуас.
Есть в России город Балашиха.
Есть там ресторанчик «Бычий глаз».
По субботам и по воскресеньям
Люди в ресторан идут гурьбой.
Среди них идут, держа равненье,
Парни с удивительной судьбой.

Узнают их по короткой стрижке,
По беретам типа «балахон».
Их в округе местные мальчишки
Называют «дяденька-шпион».
Если где-то гром далекий грянет,
В неизвестность улетят они.

Московская область, пгт Ясенево. Коллегия ПГУ КГБ СССР. 23 июля 2010 года

– Штирлиц… а вас я попрошу остаться. Еще на одну минуту. Где пастор Шлаг? Вот с этого и надо было начинать. – Мне лучше знать, с чего начинать!
К/ф «Семнадцать мгновений весны»

– Полковник…
Янкель обернулся.
– А вас я попрошу остаться…
Янкель обернулся, чтобы поймать взгляд своего начальника, начальника ПГУ КГБ, недавно переведенного на ПГУ из Ленинграда (до этого он долгое время работал по Германии). Тот едва заметно кивнул.
Председатель КГБ показал на стул напротив себя.
– Бен Ладен…
…
– Как вы считаете, он и в самом деле американский агент? Только честно.
Янкель отрицательно покачал головой.
– Вот как. И почему же?
– Потому что американцы для него такой же враг, как и мы. Большой Сатана – Малый Сатана…
Председатель кивнул. Он работал в свое время по Ирану и знал, что это такое.
– Но американцы используют его?
– Далеко не факт. Возможно, они ему не мешают. Возможно, в его окружении есть американские агенты. Но все намного глубже…
…
– Ближний Восток никогда не был зоной американских интересов. Несмотря на особые отношения американцев и Саудовской Аравии. На Ближнем Востоке играли мы и европейцы – и никто более. Наполеон… Гитлер… все смотрели туда.
– Сейчас не середина двадцатого века.
– Да, только проблемы с тех пор не изменились, они стали только острее. Во многих странах революционная ситуация, в том числе в главной – в Египте. Население Египта увеличилось за время независимости этой страны в четыре раза, население Пакистана – в три с половиной раза. При этом рост населения не сопровождается ни ростом промышленного производства, ни ростом количества и качества обрабатываемой пахотной земли. Во многих странах, из которых ушла Великобритания, до сих пор господствуют отсталые отношения феодального типа. Например, в Пакистане до сих пор лучшая земля принадлежит не крестьянам, а армии, которая сдает ее батракам для обработки – армия в данном случае играет роль коллективного помещика, а военные живут в особых, элитных районах, отгородившись от остальной страны колючей проволокой и автоматами охраны. Египет после предательства Саддата и разрыва дружеских отношений с СССР свернул насеровский курс на ускоренное развитие промышленной индустрии и встроился в западную экономику на правах дешевого курорта и места для размещения производств с минимальной добавленной стоимостью для Европы. Но рабочие места для вчетверо выросшего населения Египет так и не создал. Существовавший при Насере план орошения пустыни и превращения ее в житницу также сорван. В Каире на полмиллиона человек в трущобах существует всего одна водоразборная колонка. Возрастной состав обществ Египта и Пакистана таков, что в нем доминирует молодежь, не имеющая перспектив в жизни. Речь сейчас идет о том, куда она качнется. В сторону левого движения – и революция будет социалистической – или в сторону правой религиозной реакции. Вам это известно лучше других…
Председатель кивнул, он действительно знал это лучше других. Революция 1979 года в Иране произошла в том числе и под лозунгами социальной справедливости. Иранская коммунистическая партия ТУДЕ на момент начала революции была одной из самых влиятельных сил в обществе, они страдали и гибли в шахских застенках точно так же, как и сторонники Хомейни. И за ТУДЕ стоял огромный иранский сосед – СССР со всей его мощью, а за Хомейни не стоял никто. Но выиграл почему-то Хомейни. Выиграл, несмотря на то что такой программы социально-политических преобразований, какая была у иранских коммунистов, подробной, научной, проработанной, апробированной в других странах, у Хомейни не было. У него вообще ничего не было, кроме Аллаха, фанатизма и умения обличать светскую власть, причем не важно какую – шахскую, демократическую, любую. К СССР и его опыту Хомейни относился не просто с подозрением, а с неприкрытой ненавистью, называя СССР «малым сатаной», то есть приравнивая его к США. И все равно он почему-то выиграл. Выиграл, несмотря на то что его лозунги годились, скорее, для века пятнадцатого. Выиграл, несмотря на то что против него были все. Все, кроме народа, привыкшего, что на пятничных проповедях им вещают волю Аллаха.
То, что было потом – было кошмаром. Хомейнисты начали зверские чистки в армии… в соседнем Афганистане, где пришли к власти коммунисты, даже при Хафизулле Амине, которого считали мясником, такого не было. Публичные процессы, публичные казни, публичные расправы – офицерство в Иране изничтожалось как класс. Затем Саддам решил, что пришло время, и вторгся в Иран, несмотря на то что Ирак был вдвое меньше по населению и втрое по территории. Но муллы не сдались, они объявили джихад, тотальную народную войну. На фронт мобилизовали детей, перед первой атакой для большинства из которых она была и последней, муллы раздавали им пластмассовые ключики – ключи от рая, куда они попадут, став шахидами. В иракские военные госпитали стали попадать офицеры с психическими расстройствами, они сходили с ума от иранских атак волнами до последнего человека, атак детей, от того, как перед атакой иранцы пускали детей на минные поля, чтобы могли пройти солдаты. Я это не выдумываю, это рассказ очевидца – командира отряда иракских коммандос Республиканской гвардии, которые готовились у нас, в Чирчике, по афганским сценариям. Они были мусульманами, но водку пили так же, как и мы. Тот иракский офицер в начале войны только выпустился из военного училища, в госпиталь он попал с ножевым ранением, отбив перед этим пять атак иранских фанатиков. В ножи пошли, когда кончились патроны…
Удивительно, но иранский режим устоял. Несмотря на зверства, несмотря на тяжелейшую, безрезультатную войну, несмотря на отсутствие реформ и бессмысленно дикие, средневековые запреты. Иранцы все равно поддерживали свою, словно явившуюся из средневековья власть, единственное в мире теократическое государство. А все, что могли сделать мы, это вывезти руководящий состав ТУДЕ из страны, при том что рядовые партийцы попали в застенки. Когда громили САВАК – шахскую службу безопасности – жестоко отомстили только тем, кто преследовал хомейнистов. Палачей иранских коммунистов – всех до единого – оставили на службе.
Наш международный отдел ЦК, Институт марксизма-ленинизма и прочие, отвечающие за идеологию структуры, ситуацию откровенно прозевали. Никто не то что не смог дать ответ муллам и аятоллам, не то что не смог заговорить с афганскими крестьянами и иранскими горожанами на одном языке, но даже вопрос о том, что коммунизм проигрывает идеологическую борьбу на арабском Востоке исламскому фашизму, они даже не поняли, что проигрывают, не осознали проблему, не поставили задачу сразиться с агрессивным исламом на его поле. Все, что смогли сделать наши идеологи – это придумать термин «душманы» вместо «моджахеды» и несколько уничижительных определений типа «антиисторическое средневековое мракобесие». Вы поняли, о чем это? Афганский крестьянин точно не поймет. Потерянное для поиска рецепта лекарства от болезни исламского фанатизма привело к катастрофе девяностых, когда из-за нашей слабости количество наших друзей на Востоке сократилось, а врагов увеличилось. И отдуваться за все приходится нам. Спецназу.

От автора:  Все написанное выше написано не просто так, это описание одного из важнейших факторов краха СССР, коммунизма и мировой коммунистической системы в целом. Все идеологические think tank Советского Союза, все громадные структуры, создающие и развивающие коммунистическую идею, не смогли ничего противопоставить (в идеологическом, смысловом плане) зародившемуся в Египте и развившемуся в Афганистане исламскому фашизму – сочетанию агрессивного исламского фанатизма и крайне правой, нацистской идеологии и практики. То, что ничего хорошего впереди нас не ждет, стало понятно, когда наши идеологи с разгромным счетом проиграли сначала аятоллам из Кума, а потом и муллам из Красной мечети и медресе Хаккания. Ведь коммунистическая идеология с ее приматом производительного труда, сокращением издержек за счет лишения собственника доли в прибыли от эксплуатации средств производства, коллективной обработкой земли производительной техникой, примитивной демократии (советов) и Ирану, и Афганистану подходило намного лучше, чем любой другой проект, лучше, чем «западная демократия», лучше, чем «теократическая диктатура». И любой рационально мыслящий крестьянин или горожанин – разумеется, не из богатых – должен был вполне рационально, по Марксу, выбрать коммунизм. Но он не выбрал. Он выбрал иррациональное поклонение Аллаху, пятничные проповеди в мечетях, полные безумия и ненависти. Большинство не пошло за нами – оно пошло за исламскими фанатиками, хотя ничего рационального «здесь и сейчас» эти фанатики предложить не могли. Только рай и семьдесят две гурии после смерти. 
Да, согласен, в афганский проект вкладывались огромные деньги, в отрядах моджахедов люди получали зачастую в несколько раз больше, чем в народной армии и милиции, да и деваться из лагерей беженцев в Пакистане было некуда – на работу не возьмут, пакистанского паспорта нет, гуманитарку выдают только тем, родственники которых завербовались в отряды моджахедов – тут деваться некуда. Но как выжил Иран? Откуда взялось то, что мы видим сейчас – Исламское государство, разгром не просто социального, а ультрасоциального государства в Ливии, когда Каддафи своим соотечественникам деньги давал просто так, и немало – просто за то, что они ливийцы. Это очень глупо – считать, что люди в ИГ, Аль-Каиде, Талибане продались за деньги, не менее глупо, чем считать, что на Майдане платили деньги за каждую брошенную бутылку с зажигательной смесью. Организаторам, конечно, платили какие-то деньги, верхушка тоже дербанила, но массовка, простые люди – они-то точно не за деньги вышли. 
Еще надо понимать, что то, что происходило и происходит в Афганистане, Ливии, Сирии, Ираке, – это не чистый ислам. Это, скорее, фашизм, использующий терминологию ислама. Наряду с такими понятиями, как «джихад», «неверные», радикальные идеологи и манипуляторы используют термины «государство», «наша земля», «нация», «единая арабская нация». Это уже не чисто исламская идеология, это исламский фашизм, поразительно похожий на гитлеризм. 
Почему это актуально для нас сейчас, когда мы ушли из Афганистана, когда нет СССР и у нас другая страна? По двум причинам. Первая: западный мир тоже не нашел противоядия от стремительно распространяющейся чумы исламского фашизма. Буквально за полтора десятка лет исламский фашизм прошел путь от малочисленных, изолированных очагов, от одиночек типа бен Ладена и малочисленных групп фанатиков – до смертельной угрозы всему цивилизованному миру, до пожара на всем Ближнем Востоке, до терактов в Европе. Это уже больше, чем террористические организации двадцатого века, это движение масс, которые ненавидят нас и готовы истребить нас до последнего человека за то, что мы не такие, как они. И перед военным проигрышем в Ираке, Афганистане, Ливии всегда следовал и следует проигрыш в идеологии. Мы не можем предложить арабской улице нечто более привлекательное, какие-то другие способы решения тех проблем, которые реально там стоят. Мы можем только вводить войска или бомбить, но снарядами идею не уничтожить. И если мы не хотим, чтобы в один прекрасный день ваххабитские банды ворвались в наш дом, начали партизанскую войну в нашей стране, мы должны победить их на идеологическом поле, сделать так, чтобы арабская улица поверила нам, а не им. 
А мы не можем. 
Второе – ставка на иррациональное, на возрождение фашизма, на смычку религиозной идеологии и крайне правых практик снова реализуется, уже на наших глазах, и совершенно в неожиданном для нас месте – в Украине. Украина ставит перед нами новые, страшные вызовы: оказывается, афганский сценарий можно повторить и в христианской стране! Рецепт тот же самый, только вместо Гиндукуша – Карпаты, подопытные кролики – западно-украинские, крайне религиозные и плохо образованные «громадяне», по уровню цивилизованности мало отличающиеся от афганских крестьян. А так все то же самое – сплав религиозной войны против дикого Востока (подготовленный многолетним противостоянием церквей – московского патриархата, раскольничьего филаретовского, украинских греко-католиков) и войны за независимость (они к нам пришли, мы их сюда не звали). Сейчас мы, конечно, не узнаем, сколько моджахедов сражались за Афганистан, а сколько – за Аллаха, но результат налицо, и параллели жуткие. Тот же фанатизм, иррационализм, отказ от следования собственным материальным интересам в угоду даже не духовным, а каким-то миражам, нечеловеческая жестокость карателей. Но мы видим, как создан новый, смертельно опасный для России очаг напряженности на самой границе, как братский народ стал врагом, как началась гражданская война и целую страну захватил крайне правый, фашистский проект. И ответ иррационализму и фанатизму – будь то украинский фашизм или исламский – он должен быть единым. Но у нас его нет. 
Надеюсь, что пока – потому что времени тоже – нет. 
P.S. А ответ-то на самом деле должен быть простым. Украино-фашистский проект – люди не равны, есть люди первого сорта (свидомые, справжние украинцы) и второго (вата, колорады, биомусор). Исламо-фашистский проект – люди не равны, есть люди первого сорта (правоверные, из них выделяются джихадисты и элита из элит – шахиды) и второго (неверные, которых можно). Русский проект – все люди равны под этим небом. Сумеем это донести до всех – победим. 
– …мне представляется, – сказал Янкель, – что вся эта история с перехваченным курьером придумана для того, чтобы сознательно сдать нам местоположение Осамы.
– Придумана американцами? – спросил председатель.
– Не факт. Возможно, британцами. Возможно, «Спортивным клубом». Возможно, кем-то в саудовском истеблишменте. Возможно, даже силами внутри Глобального салафитского джихада. Идет внутренняя борьба двух проектов – одного, направленного на продолжение борьбы против СССР в Афганистане, другого – на то, чтобы перенести основной удар на арабские страны социалистической ориентации и неприсоединившиеся. Кое-кому очень выгодно убрать бен Ладена нашими руками.
– Это может быть и просто ловушкой.
– Да, может, – подтвердил Янкель.
– И что вы предлагаете?
– Выбирать. Если мы убираем бен Ладена, мы должны быть готовы к началу больших проблем у наших арабских союзников. Если мы сознательно принимаем решение отказаться от реализации этой информации – мы принимаем удар на себя.
Председатель задумался. Советские люди есть советские люди – никто не допустит еще одного ленинградского метро. Но и допустить проблемы на Ближнем Востоке…
Впрочем, выход есть.
– Я вас понял. Напишите отдельный доклад. Окончательное решение вынесем на заседание Президентского совета.
– Есть.

Дорога в ад. Пакистан, севернее Карачи. 12 февраля 2011 года

Машина не стоила и дерьма…
Это был индийский «Мерседес», но не современный, а старый, «носатый», какие в Европе перестали выпускать годам к семидесятым, а в Индии их выпускали еще в девяностые. Потому что страна отсталая, дороги плохие, а ремонтировать такие машины очень легко, в отличие от современных, на них нет никакой электроники, двигатель тоже не особо сложный и потребляет самую дрянную солярку. Машина была большой – три оси, прочнейшая стальная рама, высоченные борта и не привлекала никакого особого внимания. Стекла были пыльными, борта разрисованы различными религиозными лозунгами и сценками из жизни досточтимого Пророка и его чтимых народом сподвижников. Эта машина не представляла внешне ничего особенного ни для обстрела, ни для грабежа, ни для угона…
Владельцем машины был Вахид. Это был пример «успеха» по-пакистански. Родившийся и выросший в лагере для беженцев южнее Пешавара, где люди годами живут в армейских палатках, он купил пакистанский паспорт на последние деньги – паспорт давал ему возможность легально, а не на рабских правах, работать в Пакистане. Он пошел на работу на машину, сначала помощником (келинаром), потом водителем. Потом, то ли наворовав, то ли еще как-то поднявшись, купил машину. Теперь машин было уже две – на второй ездил его дальний родственник…
Никто не знал, что деньги на машину Вахиду дал я. Было это довольно давно, еще в девяностые, когда советский спецназ охотился на караваны. Со спецназовцами тогда был и я – уже тогда я выполнял особые задания КГБ СССР, вел агентурную работу. Вахид мне понравился своей сообразительностью, а также тем, что он мог общаться по-английски, я приказал не трогать его груз и написал на обрыве бумажки, где меня можно найти в Джелалабаде. Вахид пришел на встречу… никаких особых иллюзий по поводу моджахедов он не испытывал: он просто хотел выжить и прорваться в этом не лучшем из миров. У спецназа была целая автомобильная свалка, где ржавели захваченные во время рейдов и охоты на караваны транспортные средства, были и другие возможности в виде распределяемой интернациональной помощи – муки, керосина и так далее. Поскольку это все и так воровали – я счел, что будет лучше, если это украдет Вахид и продаст на базаре. Несколько проведенных без потерь караванов (за каждый полагалась премия) и кое-какие проданные на джелалабадском базаре трофеи – и вот у Вахида появились деньги на подержанную машину. А дальше он уже прокрутился сам… но добра не забывал, да и не мог забыть. Если моджахеды узнают о контактах Вахида с ненавистным советским спецназом (нас ненавидели так, как не ненавидели ни одну советскую или афганскую военную часть), то убьют и его, и всех его родственников…
Вахида я нашел в Хосте, который был по-прежнему грязным и убогим местом в самой заднице этого мира, и напросился в дорогу до Пешавара. Понятно, что Вахид отказать мне никак не мог.
Сиденье в машине представляло собой комбинацию стальных труб, пружин, поролона и дерьмового кожзаменителя, про кондиционер в кабине нечего было и думать, при том, что днем температура в раскаленной кабине поднималась до пятидесяти градусов по Цельсию. Стекла опустить было нельзя по двум причинам: во-первых, в кабину моментально набьется пыль и ты станешь похожим на мумию, ожившую по неизвестным причинам, во-вторых, стекла не опускались вообще, так что не стоило и пытаться. Несмотря на то что двигатель был новым – постоянно приходилось останавливаться, чтобы хоть немного охладить и прочистить забитый пылью радиатор. Делать это приходилось мне. Первый раз я с непривычки обжег руку и чуть не выжег себе паром глаза, попытавшись долить холодной воды в радиатор – ударивший гейзером пар отразился от крышки капота и ошпарил меня, к счастью, несильно. Я уже не обращал внимания ни на запах пота, ни на окаменевшее и больно дерущее кожу белье. Я уже ни на что не обращал внимания, он перешел ту границу, которая отделяла цивилизованного человека от варвара, и все дальше и дальше, с каждым пройденным по этим неухоженным дорогам километром, все глубже и глубже падал в эту бездну. Насекомые капитально достали, и я уже плюнул на них, воспринимая их укусы как должное, как часть своей работы. И в этом во всем, в грязи, в бездне, в ломящей даже кости усталости хорошо было только одно.
Сейчас я – как никто – похож на местного. А это значит, меня не убьют…
Может быть, не убьют.
Если дорога на Хост из Джелалабада была проложена советскими военными саперами, то из Хоста на пакистанскую территорию она была проложена самими афганцами через места ожесточенных боев, в частности – через перевал Стекондав. В восемьдесят восьмом году советская армия окружила здесь и отрезала от границы не менее трех тысяч моджахедов, несколько базовых лагерей. Знаменитая операция «Магистраль». Для моджахедов запахло крупнейшим за всю историю войны разгромом. Надо было просто добивать, методично добивать эту мразь, смешать ее с землей. Но Эдик Шеварднадзе уже вел в Женеве переговоры, в Афганистане вовсю шел процесс «национального примирения», и советской армии приказали стоять на месте. И стояли семь дней, пока банды уходили в Пакистан. Банд было много – здесь моджахеды намеревались провозгласить альтернативное правительство Афганистана.
С тех пор многое изменилось, и в то же время не изменилось ничего – афганцы не любят перемены. Дорога, битая техника и различимые даже сейчас места бомбовых ударов – здесь применяли тактику ковровых бомбометаний, стирая с лица земли целые уезды. Вырубки леса – местные живут лесом, его поставляют на дрова, большая часть афганских городов, даже Кабул, не газифицированы до сих пор, и это двадцать первый век. Кишлаки, ласточкиными гнездами мостящиеся к склонам гор…
Здесь так жили до нас и будут жить после нас. Уйдет это правительство, потом другое, а тут ничего не изменится. Ничего…
– Эй, Али? – Вахид высунулся из кабины. – Все готово?
– Да, господин… – поклонился я, заворачивая крышку радиатора.

Пограничный переход из Афганистана в Пакистан был небольшим, непритязательным, он не имел ничего общего с шикарным переходом на трассе Кабул – Джелалабад – Пакистан, там были даже ворота девятнадцатого века, сохранившиеся еще от англичан. Здесь – бетонные сооружения, крыша, столбы, небольшая будка, напротив нее – внедорожник с флажком пакистанской пограничной стражи.
Вооруженный внедорожник…
Машина была знакомой – «М825», длинный и широкий вариант джипа времен Второй мировой, самый последний его вариант, он производился той же фирмой, что и «Хаммер» – «АМ Дженерал», и последнюю крупную партию в несколько тысяч автомобилей произвели как раз для Пакистана. Пакистанцы использовали его как транспортер для четырехдюймового безоткатного орудия или противотанкового ракетного комплекса ТОУ, но на этой машине не было ни того, ни другого. Зато на машине, на турели был установлен пулемет. Возможно даже, пулемет калибра 0,5 дюйма со щитом.
Машина стояла, и пулемет был направлен прямо на нас.
Очередь медленно двигалась, пакистанские офицеры проверяли машины. Я попытался сделать самое тупое выражение лица, какое только возможно. С каждой проверенной машиной очередь продвигалась вперед, дышать было нечем от того, что много двигателей работали в одном и том же месте.
Наша очередь.
Мы остановились меньше, чем в пятидесяти метрах от пулемета. Проверяют трое. Один говорит с водителем, еще один слева, третий страхует. Пулемет со щитом – не «пятидесятка», я опознал его как «СГМ» – станковый, Горюнова, модернизированный. Возможно, русского производства, мы поставляли их в большом количестве в Афганистан, когда находились там – пулеметы считались устаревшими, и мы раздавали оставшиеся со времен ВОВ запасы задарма своим друзьям. Возможно, китайский, китайцы производили копию этого пулемета до конца восьмидесятых.
Но как бы то ни было, эта штука способна переварить за несколько секунд стопатронную ленту и превратить их всех в дуршлаг.
На всех троих солдатах камуфляжная форма неизвестного типа, но отлично подходящая к местности. У того, что спрашивает документы, я успел увидеть автомат «МР5К» и черные противосолнечные очки, у двоих других очки армейские, противоосколочные, на эластичной ленте. Скорее всего, тот, что спрашивает, офицер.
Офицер постучал по двери, Вахид открыл. На меня он даже не обратил внимание – говорящее орудие труда, что-то вроде раба.
– Аап ка куа нем хай?
– Мера нем Вахид хай.
– Тум каан се а рахе хо?
– Хум айии сии Хост. Мей джатта хуун Абу аль Валид базар.
– Хум куа бечна?
– Мейн аап гаален бечна.
Офицер – а это точно был офицер – был словно не из этого мира, он был подтянутым, крепким, форма сидела на нем как надо, и казалось, что дело было не в бездонной пропасти Племенной территории, а где-нибудь в офицерском поселке в пригородах Исламабада. Или Пешавара…
Офицеру что-то не понравилось, а может быть, он решил обойти машину и подойти к двери с моей стороны. Вахид пошел за ним, закрыл дверь и исчез из моего поля зрения.
Не дернешься – пулемет изрешетит в секунды. Если край, можно будет прикрыться, когда он откроет дверь с моей стороны. Прикрыться им – и метнуться из машины на обочину. По офицеру стрелять не рискнут.
Интересным был и язык, на котором общались офицер и Вахид. Это был нахин, смесь урду и арабского, язык гастарбайтеров и эмигрантов, получивший большое распространение в Пакистане в последние годы. Нахин – это искаженный урду с большим количеством вкраплений из арабского языка, из его диалектов, бытующих на Аравийском полуострове. Один из языков Аль-Каиды, наряду с пушту и диалектами арабского.
Офицер медленно обходит машину, замечая все: и открытую дверь, и тряпку на капоте, и пыльные борта, и надписи, прославляющие Пророка. Вахид семенил за ним, не догадываясь, что я слышу их разговор в подробностях – в подаренной ручке (здесь это дорогой и статусный подарок) подслушивающее устройство.
И арабский я понимаю, а значит, пойму и незнакомые слова диалекта,
– Эфенди афсар, эфенди афсар…
…
– Ех киа кай?
– Туфхаа ап ке лиаи, эфенди. Кам-кам…
Офицер взял сверток, чуть согнул его – сверток упруго поддался. Деньги…

– Как прошло?
– Нормально… – Вахид невозмутимо крутил баранку, – они только с виду строгие. Кушать хотят все.
– Что у тебя в кузове?
Вахид пожал плечами.
– Как что? Водка. В Пешаваре хорошо идет, три конца…
– Водка харам.
Но Вахид только засмеялся…
Это был уже Пакистан. Точнее, Зона племен – это не совсем Пакистан, сюда даже визы специальные выдают. Горы. Дороги. Крестьяне, которые выбиваются из сил, но работают на своей земле на волах. Оросительные каналы, идущие от родников и скважин. Крестьянские поселения, ласточкиными гнездами льнущие к горам…
Я не первый раз был в Пакистане и знаю, что здесь происходит. Пакистан занимает одно из первых мест в мире по плотности населения, если считать только плодородные земли. Одна и та же проблема… наверное, общая для всех горных стран – слишком много людей, слишком мало плодородной земли. В том же Пакистане – сто семьдесят миллионов жителей, при этом плодородной земли кот наплакал, на севере ее вообще нет, одни сплошные горы. Усугубляет проблему то, что значительная часть земли находится в собственности армейских структур, причем в собственности находятся и крестьяне, то есть в Пакистане до сих пор действует крепостное право! Оттого и на без того скудной земле отсутствуют интенсивные технологии хозяйствования и урожаи невелики. Именно из этого проистекает из века в век, в поколениях культивировавшаяся практика насилия, бандитизма, набегов. Христианский взгляд на мир здесь просто не работает, христианство здесь – религия слабых. Да и ислам – не очень работает, причудливо переплетаясь с кодексами чести горцев, самый известный из которых зовется Пуштун-Валлай.
Это земля Аль-Каиды. Здесь ее сторонниками являются все…

Индия. База ВВС Калайкунда. 12 февраля 2011 года

Громадный, непредставимо огромный «Ил-106», окрашенный в гражданские цвета «Аэрофлота», взвыл всеми четырьмя двигателями на реверс, гася скорость. Сидевших в чреве кита бойцов повлекло вперед…
Прилетели.
Даже на фоне выкрашенных в непривычный, глубоко серый цвет «Ил-76» индийских ВВС – «Ил-106» выглядел настоящим китом. Несмотря на более низкую грузоподъемность, объемом и геометрией грузовой кабины он почти не уступал «Руслану», что позволяло более экономично перевозить не слишком тяжелую технику, грузы, а также парашютистов. Индия давно просила продать им эти самолеты, но пока не продавали…
Хинди – русси бхай бхай. Индия и Россия друзья навек. Геополитическая ситуация на юге Азии складывалась сложная, запутанная, с множество игроков. Здесь никто и никогда не дружил просто так – все дружили против кого-то. Индия и СССР дружили против Китая. Китай и США дружили против СССР. Индия и Афганистан дружили против Пакистана. Китай и Пакистан дружили против Индии и Афганистана. СССР и Вьетнам дружили против Китая. СССР и Афганистан дружили против Пакистана. Только Иран не дружил вообще ни с кем, они считали СССР малым сатаной, а США – большим. Дружить Иран не умел…
В двадцать первом веке стало понятно: выживет тот, у кого есть рынки. Самые крупные рынки в мире – это Индия и Китай. И там и там – более чем миллиард человек. Это потребители, это потенциальный мобилизационный ресурс… понятно, в общем. Эти две страны неявно, но враждующие друг с другом, оказались по разные стороны в геополитическом противостоянии. США взяли себе Китай, а СССР взял себе Индию. Это был своего рода сверхпроект для сверхдержав – сможет ли каждая из них модернизировать страну с населением свыше миллиарда человек. От успеха этого во многом зависело будущее для них самих и для всего человечества.
Китай пока был явно впереди в этой цивилизационной гонке. Они сумели построить экономику, обслуживающую весь Западный мир, поставляющий дешевые товары. Города, которые и сто лет назад были полуевропейскими, европейскими факториями, теперь стали мегаполисами мирового значения. Шанхай, например, – это крупнейший порт в мире, теперь он крупнее Роттердама.
Индия в сотрудничестве с СССР внешне была скромнее, но тот, кто был в Индии двадцать лет назад и кто приезжал в эту страну сейчас, – поражались, как много было сделано. Страну покрыла сеть новых, современных, «тяжелых» железных дорог советского образца – ими заменялись старые, британские. Весь подвижной состав был тоже новый, он производился по советским лицензиям, и грузооборот по железным дорогам Индии за двадцать лет вырос в пятнадцать раз. Строились новые города, впервые в Индии было развернуто массовое жилищное строительство, как в Советском Союзе. Новые двадцатипятиэтажки радовали глаз. Работали автомобильные заводы, поднялся в небо первый индийский пассажирский самолет. Индия сотрудничала со странами социалистического лагеря на Ближнем Востоке, в Африке и Латинской Америке, там не забывали сделанного добра, не предавали, как поляки и чехи, не перескакивали в другой лагерь. И пусть в Индии не было таких небоскребов, как в Шанхае, но тот проект, что СССР реализовывал в Индии, населением этой страны принимался по одной простой причине – места в нем хватало всем. Если в Китае наряду с новыми мегаполисами побережья существовала нищая глубинка, где в двадцать первом веке на волах пахали, то в Индии в строительство новой страны были вовлечены все. Под мудрым руководством Индийского национального конгресса – партии, которая привела Индию к независимости и придерживалась твердой социалистической ориентации.
Что касается вооружения, то Индия была полностью вооружена советской военной техникой. Большая часть ее, причем сложные машины, такие как дальние перехватчики «Су-27» и танки «Т-90», производились в самой Индии, на индийских заводах и руками индийцев. А так как у индийцев рук было много – все чаще и чаще людей с характерной восточной внешностью можно было встретить и на улицах советских городов, причем самых разных – от Москвы и Свердловска до Ташкента и Бишкека.
И, конечно, общей проблемой был терроризм.
Дело в том, что в Индии терроризм не прекращался никогда, и шел он от соседней страны. Пакистана. Это был злейший враг Индии, страны три раза воевали, и сейчас в любой момент между ними могла случиться четвертая и последняя война – ядерная. Злой насмешкой истории было то, что до 1947 года эти страны представляли собой одно целое – Британскую Индию. И разделять их казалось нелепым – столь же нелепым, как если бы сейчас разделить РСФСР и Украинскую ССР. Или РСФСР и Казахскую ССР.
Те, кто прилетел в Индию, знали предысторию всей этой беды, многие здесь советничали, обучали «черных котов» – индийский спецназ. В 1947 году Индийское движение за независимость набрало силу, но в то же время Великобритания только-только оправлялась от катастрофической Второй мировой, и сил на то, чтобы удерживать Индию, уже не было. Но помимо Индийского национального конгресса – объединения, соединяющего все патриотические и антиколониальные силы в стране, существовали и те, кто уже тогда исповедовал примитивный национализм и агрессивные религиозные убеждения, прикрывая этим свою контрреволюционную сущность. Особенно сильно это проявлялось в Карачи – городе-порте, одном из крупнейших городов Британской Индии, который до недавнего имени был частным владением Англо-Индийской компании. Коллаборационистов возглавил некий Мухаммед Али Джинна, сын адвоката, который учился и какое-то время жил в Великобритании. Никто не знает этого точно, но, скорее всего, он был прямым агентом британского правительства, посаженным за стол переговоров для того, чтобы попытаться сохранить британское владычество не силой, а хитростью, играя на противоречиях. Ведь Индия никогда не была единой, это было скопище княжеств со своими дворами и магараджами. И все, что их объединяло – это британский радж, британское правление. Пока магараджи разъезжали на «Роллс-Ройсах», отделанных золотом, британцы правили. И именно британцы – благодаря внедрению общих для всех законов и правил – сумели прекратить постоянные междоусобные войны и создать единое индийское государство. Теперь они же его и раскалывали, пользуясь разницей в религиях: на большей части территории страны исповедовался индуизм, но северо-запад был мусульманским.
Британцы настаивали на том, что страна должна была быть единой, а Джинна последовательно и эффективно торпедировал переговоры. Потом, устав от препирательств, стороны согласились с тем, что должно быть две страны, но возникли проблемы с границами. Хорошо, если в каком-то районе живут 90 % индуистов и 10 % мусульман. Тут все понятно. А что делать, если 50/50, а вот во многих местах так и было?
Переговоры в конечном итоге сорвались, и страны начали разделяться де-факто, как получалось. Тысячи и тысячи беженцев ринулись к границам – одни шли на север, другие на юг. На них нападали, их грабили, убивали. Никто не знает, сколько тогда погибло, называют цифры от нескольких десятков тысяч до полутора миллионов человек – в мире, который только что пережил самую страшную войну в истории человечества, это никого не тронуло, хотя и должно было. Но факт тот, что Индия забрала часть территорий, на которых жило немало мусульман, это были и штат Джамму, и Кашмир, и Гуджарат. Джинна объявил, что Северо-Западная провинция становится независимым государством Пакистан (земля чистых в переводе) и не собирается выходить из состава Британской империи. Они пробыли в статусе колонии еще 10 лет, до 1958 года, после чего независимость им вручили по настоянию самой Великобритании. Мухаммеда Али Джинну похоронили в мавзолее, как отца нации.
Уже тогда было понятно, что ничем хорошим это не закончится.
С тех пор Индия и Пакистан воевали три раза. Все три раза выиграла Индия. В семидесятые и восьмидесятые годы оба государства, готовясь к последней войне, начали ядерные программы и создали ядерное оружие почти одновременно – в девяностые. Индии помогли мы, Пакистану – США и Израиль. Но после того как на вооружении обеих сторон появилось ядерное оружие со средствами доставки, стало понятно, что четвертой войны не будет: атомная бомба сыграла в отношениях двух стран такую же роль, какую она сыграла в отношениях США и СССР – война стала невозможна. Но оставались опосредованные войны – чужими руками, в чужих странах. Оставался также террор.
В две тысячи восьмом году неизвестное судно (предположительно, пакистанская подводная лодка) спустило на воду несколько скоростных лодок в пределах двенадцатимильной зоны Индии. Лодки пошли к берегу, ориентируясь на зарево на горизонте – то был Мумбаи, переименованный знаменитый Бомбей, ворота Индии.
Высадились на побережье. Там их ждало несколько арендованных машин… Вообще, когда потом советские военные советники разбирали с индусами эту ситуацию (так могут и на Севастополь, на Одессу напасть!), один из них сказал, что по почерку это сильно напоминает МОССАД – они так же действовали в Ливане и не раз. Ничего удивительного, если и так.
В машинах, которыми управляли пакистанские агенты, были запасные автоматы и сотни снаряженных магазинов. Они взяли боевиков и начали кружить по городу. Схема следующая: в людном месте останавливается машина, выходит три-четыре автоматчика и начинают поливать по толпе. Никто ничего не понимает, кровь, крики. Полиции они не дожидались: отстреляли по три-четыре магазина каждый, сели в машину, ушли до того, как появилась полиция. Через полчаса – то же самое в другом месте.
Три группы удалось блокировать. Уничтожали их чудовищной ценой – дело в том, что у индийских полицейских на вооружении были до сих пор «Веблеи» 38 калибра и ружья «Ли-Энфильд». За одного убитого террориста индусы отдавали троих-пятерых своих. Террористы вели шквальный огонь из «калашниковых», на них были бронежилеты, перед акцией они все приняли наркотики. Четвертую группу удалось заблокировать, но они прорвали полицейское оцепление и ворвались в один из самых дорогих отелей города – «Тадж-Махал». Там было полно иностранцев, и они захватили заложников.
Кадры, когда «черные коты», индийский спецназ, высаживается на крышу отеля «Тадж-Махал» с «Ми-17», облетели весь мир. Понимающий человек мог многое сказать – хотя бы по автоматам Никонова и пистолетам-пулеметам «Витязь», которыми был вооружен индийский спецназ. Отель взяли стремительным штурмом с двух направлений – с крыши и земли. Шесть бандитов загнали в угол и убили, перед этим они успели расстрелять семнадцать постояльцев. Требований они не выдвигали – просто убивали, чтобы убивать.
После всего произошедшего в Индию прилетела особая группа МВД СССР, известная как «Кобальт». Началось формирование в крупных городах нового для Индии рода войск – внутренних войск. Московский, Свердловский и Рижский ОМОНы направили в Индию своих офицеров в длительную командировку, чтобы переподготовить Special Branch – так назывались особые отряды индийской полиции. Наконец, «черные коты», индийский спецназ, поехал на переподготовку в Балашиху, где ими занялись инструкторы отрядов «Альфа» и «Вымпел»…
И когда «Ил-106» опустил аппарель, первым индусом, которого увидели сотрудники, был Раджа – он же бригадир Раджанатх Сингх. Он занимал должность суперинтенданта полиции и заместителя министра внутренних дел Индии. Воинственно топорщащиеся черные усы намекали на его карьеру в «черных котах», а намотанная на голове чалма подтверждала его принадлежность к сикхам, воинственному народу с севера Индии. В свое время конфликт между сикхами и индусами дошел до того, что индийская армия штурмом взяла Голубой храм, самое священное место для сикхов, а сикхи в ответ напали на премьер-министра страны и убили. Но сейчас конфликт этот был сглажен, и многие сикхи занимали высокие посты в армии и полиции, занимаясь тем, чем их народ всегда и занимался: войной.
– Алеша! – Индус заметил знакомое лицо.
– Раджа!
Под неодобрительным взглядом представителей советского посольства советский военный в форме без знаков различия и индийский бригадир обнялись и трижды, по-русскому обычаю, поцеловались.
– Вы сейчас куда?
– В отель.
– Какой отель? Давай к нам!
– Нас много.
– Да плевать. Мы гостиницу свою отстроили. А потом ко мне в гости. У меня сын переехал, дом опустел. Давай…

Вечером старшие офицеры приехали в дом Сингха. Выставили на стол бутылки из-под шампанского – в них был чистый спирт, причем с заводской укупоркой. Черный хлеб. Раджа – припахал кого-то из своих и выставил на стол необхватное блюдо риса басмати, который надо есть руками, как плов. Вместе с Раджой и советскими сидели и другие офицеры, из числа тех, что прошли подготовку в Союзе.
Вспомнить было что.
– …А помнишь огненно-штурмовую полосу?
– Да…
Дело в том, что у сикхов очень густая растительность, и они никогда не сбривают ни усы, ни бороду. И свой головной убор – чалму – они тоже никогда не снимают на людях. Вот в таком виде – с бородой и усами – индийский курсант Раджа ринулся в огонь огненно-штурмовой полосы центра подготовки ВДВ, а когда он прошел эту полосу, на него было жалко смотреть: и усы и борода сгорели. Раджа долго переживал, пока ему не пришло письмо из Индии, где какие-то их священнослужители разъяснили ему, что если сикх утратил свою растительность в огне войны, то это не стыдно.
Раджа и другие индийские курсанты прошли совмещенный курс подготовки ВДВ СССР и отряда «Альфа», после чего отправились в Индию внедрять полученные знания. Некоторые индусы вернулись, как у них самих говорили, «со скандалом», то есть с русскими женами…
– А помнишь, как ты нам фокусы пытался показывать…
Тут смешного было меньше. В Индии есть факиры, фокусники – и вот один из курсантов, решив показать свою крутость советским друзьям, сказал, что он факир. Сначала он глотал монеты, и это проходило. А вот с гвоздями… видимо, какими-то не такими оказались советские гвозди, несъедобными. Хорошо, успели в Центральный военный госпиталь доставить. Кстати, многие по итогам той истории выговорешники схлопотали.
Раджа, уже изрядно пьяный, наклонился, поманил пальцем советского.
– Алеша…
…
– Скажи правду, Алеша…
…
– На бен Ладена идете?
– С чего ты взял?
Индус вдруг громко захохотал:
– Поверил… ой, не могу… поверил…
Хорошо, что Раджа был уже готовым и не заметил, как разом протрезвел его советский друг…

Пакистан. Пешавар – Абботабад. 29 марта 2011 года

Был отец его щедр на слова и дела
Кудахчущей курицей мать была,
И младенец рос среди стариков
И наследовал горе несчетных слов.
И с ним безумье, – и вот дерзнул
Ждать, что его почтит Кабул.
Побывал далеко честолюбец тот,
На границе, где серых шинелей взвод.
Я тоже там был, но я счастлив,
Ничего не видал, молчал – и жив.
Как дыханье, ловил он молвы полет,
Что «этот знает», что «молвил тот»,
Басни, что мчались из уст к устам,
О серых шинелях, идущих к нам,
Я слышал тоже, но эта молва
Исчезает весной, как сухая трава.
Богом забыт, нетерпеньем объят,
Обратно в столицу скакал Вали Дад,
В полный Дурбар, где был весь двор,
И с Вождем Войны Царь вел разговор.
Густую толпу растолкал он плечом
И о чем слыхал, рассказал о том.
Красный Вождь улыбнулся – ни дать ни взять
Так на лепет сына смеется мать,
Но тот, кто б смеялся, смеялся зря
Перед темным, как смерть, лицом Царя.
Нехорошо, придя в Дурбар,
Голосить о войне, как будто пожар.
К цветущей айве на старый вал
Его он отвел и там сказал:
«Будут хвалить тебя вновь и вновь,
Доколе за сталью следует кровь,
Русский идет с войной впереди.
Ты осторожен. Так ты и жди!
Смотри, чтоб на дереве ты не заснул,
Будет недолгим твой караул.
Русский идет, говоришь ты, на нас.
Будет, наверно, он здесь через час.
Жди, карауль! А завидишь гостей,
Громче зови моих людей».
Редьярд Киплинг

Пешавар. Крупнейший город, расположенный в центральном Пакистане, самый северный из пакистанских миллионников. Святой Грааль советской военной разведки восьмидесятых – именно в Пешаваре жили почти все лидеры афганских моджахедов, именно вокруг Пешавара и севернее располагались основные лагеря подготовки моджахедов. Почему того же Раббани или Хекматьяра или любого другого из «командонов Паджеро» не подорвали прямо здесь еще году в восемьдесят втором, понять не могу.
Пешавар – это город, начинавшийся еще как британский аванпост: через него проходил великий путь, описанный еще Киплингом. Помните?
…Давно уже я не ездил этим путем, но речи твоего мальчика взбодрили меня. Видишь, святой человек, вот он, Великий Путь, хребет всего Хинда. Почти на всем его протяжении, так же, как и здесь, растут четыре ряда деревьев. По среднему проезду – он весь вымощен – повозки движутся быстро. Когда еще не было железных дорог, сахибы сотнями ездили здесь туда и обратно. Теперь тут встречаются почти одни крестьянские телеги. Слева и справа дорога попроще, для возов, – тут возят зерно, хлопок, дрова, корм для скота, известь и кожи. Человек едет здесь без опаски, ибо через каждые несколько косов имеется полицейский участок. Полицейские все воры и вымогатели (я сам охотно обошел бы их дозором с кавалерией – с отрядом молодых новобранцев под командой строгого начальника), но они, по крайней мере, не допускают соперников. Тут проходят люди всех родов и всех каст. Гляди! Брахманы и чамары, банкиры и медники, цирюльники и банья, паломники и горшечники – весь мир приходит и уходит. Для меня это как бы река, из которой меня вытащили, как бревно после паводка. 
В самом деле, Великий Колесный Путь представляет собой замечательное зрелище. Он идет прямо, неся на себе густую подвижную индийскую толпу на протяжении полутора тысяч миль. Река жизни, не имеющая себе равных во всем мире. Путники смотрели вдаль на ее обнесенную зелеными арками, усеянную пятнами тени перспективу, на эту белую широкую полосу, испещренную медленно движущимися людьми, и на двухкомнатный дом полицейского участка, стоявший напротив… 
Это «Ким». История о мальчике, ставшем разведчиком. Об Индии и о великом пути через Хайберский проход – дорога Пешавар – Кабул лишь часть этого пути, раньше он начинался в Бомбее. О великой Игре, которая игралась до нас, нашими прадедами, дедами и отцами и будет играться нашими детьми и внуками. О великой, благородной игре, о грандиозном соревновании идей и дел. Истинная цена которых становится понятна лишь со временем…
Центр Пешавара начали строить еще англичане, улицы в старом городе до сих пор напоминают об империи, над которой не заходит солнце. Артиллерии роад, Хоспитал роад – пакистанцы не стали переименовывать их, пакистанские офицеры и до сих пор свято хранят традиции британского раджа, только господами стали они, а их холопами – весь остальной народ Пакистана. За пределами старого города Пешавар застраивался в основном нищими лагугами, это своего рода первое кольцо вокруг центра. Второе кольцо начало строиться с начала девяностых, после того как стало понятно, что режим в Афганистане с уступками, но устоит, и те беженцы, что пришли в Пакистан из соседней страны, пришли сюда надолго, возможно, навсегда. Это царство бетона, примитивных многоэтажных зданий, построенных на деньги жертвователей – саудовского, иорданского, кувейтского королей, катарского шаха. Сам Пакистан такую стройку осилить не смог бы, денег у страны как не было, так и нет. Бетонные скоростные дороги, на стенах светлого бетона – реклама индийских фильмов (они здесь идут на ура, несмотря на то что Индию ненавидят), фотографии жертвователей, на деньги которых построены дома, и шахидов-мучеников за веру, чаще всего тех, кто совершил террористический акт и при этом погиб или был расстрелян позже. Среди них есть и «наши» шахиды – вон, Аль-Самарканди, лидер террористической группы, взорвавшей ленинградское метро, расстрелян по приговору Верховного суда СССР. Здесь он герой. Образец для подражания. В этих кварталах – Аль-Каида, Исламская партия Афганистана – черпает свои кадры…
Но настоящий Пакистан – это все-таки центр.
Дома, серая штукатурка на которых слезает слоями, отчего кажется, что дом как будто облезлый… он становится похожим на дохлую собаку, с которой слезает шерсть. Запах соответствующий – канализации нет, а то, что было при англичанах, пришло в негодность и не восстанавливается. Паутина проводов над головой – здесь нет нормального энергоснабжения, в каждом третьем доме свой дизель-генератор, и они продают электроэнергию соседям, провода тоже натягивают сами – отчего над городом постоянно стоит солярный смрад. Никакого общественного транспорта по городу нет – ни трамвая, ни троллейбуса, ни автобуса – автобусы здесь только междугородние. Есть такси, что подороже – автомобильные, что подешевле – мотоцикл с грузовой платформой или трехколесная машинка. Первые приходят из Китая, вторые из Индии. Такси – черно-желтые, тоже как в Индии. Воды нет – воду развозят водовозы, и собирают сами – на всех крышах стоят синие двухсотлитровые емкости, в дождь они наполняются водой. Нет ни радио, ни телевидения – у богатых спутниковые тарелки, а бедным остается только проповедь в мечети да базарные слухи. Нормальных магазинов тоже нет – есть лавки, дуканы. Там продают все – мясо без холодильника, на тридцатиградусной жаре, живых кур, овец и телят (резать надо самим), кожаные куртки, рис, примитивную электронику. Еще с британских времен каждый четвертый житель этого города торгует.
Многоквартирные дома центра – это отдельная тема. На первом этаже обычно лавка или кинотеатр – местные кинотеатры совсем не такие, как у нас, они всего на двадцать-тридцать человек, сиденья – просто бетонные выступы, вместо полноценного экрана – телевизор с видеомагнитофоном. Сами дома построены по британскому проекту: подъездов нет, одна или две общие лестницы выходят на галереи, на эти же галереи выходят двери отдельных квартир. Лифты тут есть только в отелях, построенных по западному образцу. Дома построены по колониальному стилю – каждый дом делается кругом или квадратом, узкий и тесный двор имеет всего один или два выхода – при необходимости их можно перекрыть баррикадами, и весь дом превращается в крепость. Но сейчас все это давно в прошлом, брусчатка двора давно погрязла под тоннами отходов, утоптанных тысячами ног до твердости камня, самого двора не видно из-за веревок, на которых сушится белье. Такого я не видел в Южном Йемене, где советничал – все-таки Индия была жемчужиной колониальной империи, а в Йемене англичане строили лишь нечто, похожее на бараки.
Уже несколько дней я живу здесь, у родственника Вахида. Это – центр Пешавара, тут можно сгинуть без следа. Успокаивает лишь то, что Вахид знает – за меня есть кому спросить.
Квартира трехкомнатная, похожа на наши сталинки, но только внешне. Например, нет ванны – есть душ. Газ есть, но питается он не из газопровода, а из баллонов, которые надо поднимать на четвертый этаж по лестнице. Зато есть телефон, и есть Интернет. Муса, старший сын хозяина дома, не отрывается от Doom-2. В школу он не ходит, как и большинство местных детей – и это в крупнейшем городе страны…
Я живу здесь как гость, мне даже выделили отдельную комнату, если ее можно так назвать. Окно постоянно закрыто, грязное, в самой комнате постоянно высокая влажность. Вместо кондиционера – его эрзац: такая пластиковая коробка, там вентилятор и губка с водой, вентилятор включается, и «типа прохладно». От этой штуки и сырость. Делать тоже нечего – остается только ждать, пока Вахид найдет то, что мне нужно. И думать.
Пешавар – это яркий пример того, что бывает, если какое-то постколониальное общество переходит не на путь социалистического развития, а пытается встроиться в капиталистический мир на правах свободного государства. Просто внутренние эксплуататоры заменяют внешних. В Пакистане – это армия. Она владеет землей, фабриками, заводами, армии принадлежат металлургические заводы, телеканал, туристическое агентство и многое другое – это коллективный эксплуататор, подкрепляющий свои права силой оружия. Несколько раз они совершали государственные перевороты, не давая стране пойти по другому пути развития – последний был в двухтысячном. Никакого плана развития Пакистана не существует, Пакистан вообще никому не нужен. Никто не строит дома, никто не прокладывает коммуникации – все развивается как бы само по себе. Коррупция чудовищная.
Афганистан тридцать лет назад был намного более отсталым, чем Пакистан – о чем говорить, если Пакистан создал атомную бомбу, с посторонней помощью, но создал. Но теперь в Афганистане разрабатываются рудные месторождения, добывается газ, построили даже железную дорогу с советской территории до Кабула и строят до Кандагара. В Афганистане уже есть промышленность, госхозы худо-бедно, но обеспечивают страну продуктами питания, а часть боевиков теперь являются госчиновниками, военными и милиционерами. Да, там по-прежнему трудно. Но такой безнадеги, как в Пакистане, там нет…
Зазвенел телефон, я посмотрел – номер не определен.
– Алло.
– Али?
– Да.
– Ты хотел снять дом?
– Да.
– Выходи из дома. Тебя будут ждать…

Ждала меня на выходе с улицы удлиненная, бронированная «Тойота Королла» – эта машина здесь называется «DAC-1», и нигде, кроме Пакистана, вы ее не встретите. Следом за ней стоял пикап, в кузове были сиденья, сейчас они были пусты. Солдаты в светло-синей форме гвардии стояли на тротуаре, люди старались обходить их. Это придворная, сто одиннадцатая бригада – именно она раз за разом совершает военные перевороты в интересах военной верхушки. Связываться с ними – себе дороже…
Бородатый, с погонами унтер-офицера солдат шагнул вперед, придерживая укороченный «МР5». Вот это я попал…
– Руки.
Меня быстро и профессионально обыскали, после чего солдат открыл дверь бронированной «Тойоты».
– Салам алейкум…
Али в машине не было.
– Ва алейкум салам, – ответил я, – а где Али?
– Он к нам присоединится позднее, – ответил невысокий, с птичьими чертами лица и короткой, седой бородкой офицер. – Вы искали жилье в Абботабаде на длительный срок?
– Только по средствам, – ответил я.
– Я как раз сдаю.
– И за какую цену, эфенди э…
– Бригадир Фарах. О чем говорить, надо поехать и посмотреть. Сколько не скажи «халва», слаще не станет…
– Очень мудрые слова… – сказал я, чувствуя, как по спине, несмотря на кондиционер, течет холодный пот.

Абботабад был расположен не так далеко от Пешавара, что-то около двухсот километров. Дорога туда вела очень хорошая, потому что Абботабад был излюбленным курортом для пешаварских деловых людей и офицеров. Еще дорога была хорошей потому, что ее строили в расчете на переброску войск прямо к границам Индии. Под Пешаваром стояла единственная в Пакистане танковая дивизия, и дорога была рассчитана на вес тяжелых танковых транспортеров с танками «Абрамс».
Как только мы отъехали от тротуара, водитель включил крякалку и проблесковые маяки под радиаторной решеткой. «Тойота» пробивалась сквозь хаос и месиво улиц Пешавара под недобрые взгляды жителей Пешавара, которые свою власть отнюдь не жаловали. Когда выехали на шоссе, «Тойота» набрала сто тридцать – больше, видимо, не выдерживал мотор. Пикап с солдатами в кузове удерживался на хвосте – иначе в Пакистане ездить было опасно…

В Абботабаде я был первый раз. Но с первого вздоха – не с первого взгляда, а именно с первого вздоха я понял, почему пакистанские генералы строят свои виллы именно здесь, на самой границе с Индией.
Абботабад находится на высоте около двух тысяч над уровнем моря. Горы здесь есть, но невысокие, сплошь поросшие сосной, очищающей воздух и придающей ему аромат хвои. Машины здесь тоже есть, но немного, а отсутствие реки делает воздух сухим и не затхлым. И если в Пешаваре постоянно чем-то воняет – гнильем, дерьмом, несвежей пищей, просто запахом сырости, то воздухом Абботабада хочется дышать полной грудью. Он чем-то напоминает крымский горный воздух.
Мы подъехали к вилле, я заметил машину Вахида – небольшой японский внедорожник. Значит, Вахид не обманул, приехал, и тут меня не собираются арестовывать.
«Тойота» бригадира проехала внутрь. Пикап с солдатами остался на месте.
А неплохо. Конечно, архитектуру портит высокий, выше человеческого роста, бетонный забор, но так даже и лучше – мне лишние глаза не нужны. Перед домом – участок несколько соток, никаких грядок там нет – розы, карликовая сосна, тамариск. Сам дом построен в британском стиле – довольно примитивный, без привычных для России тяжеловесных колонн. У британцев вообще довольно примитивная архитектура, это мы всегда ориентировались на Европу, на Грецию и на древний Рим.
Первый этаж. Вспоминаю, что в Англии первый этаж – это наш второй, а их первый зовется ground floor – земляной этаж, получается. Бросается в глаза помещение для прислуги и для охраны – как-то непривычно для моего советского менталитета. Но они тут так живут. Отдельно помещение для денщика или адъютанта – пакистанская армия бережно хранит традиции старой британской армии, даже тогда, когда сама британская армия от них давно отказалась. Правда, и продувает она индусам раз за разом. Парадокс – за все время существования государства Пакистан его армия проиграла все войны, какие она вела. Единственные войны, какие она не проиграла – это войны с собственным правительством и народом. Сколько тут было переворотов? Три? Четыре?
На втором этаже нас ждал Вахид. Мы троекратно обнялись, и я успел приклеить ему на спину еще один жучок. Что делать, жизнь заставляет…
Пошли просматривать второй этаж. Это уже господская зона, комнаты там большие, светлые. Бросается в глаза, что нет разделения дома на мужскую часть и женскую. Чисто европейский дом. Это показывает, что хозяин дома – человек европейского воспитания. Впрочем, иного и быть не может – у пакистанских военных считается хорошим тоном нанимать детям настоящих английских нянь и отправлять подростков учиться в Сандхерст – практически все генералы пакистанской армии закончили именно это британское офицерское училище, да еще американский Вест-Пойнт его закончил, к примеру, сам Мухаммед Зия уль-Хак. Что же это мне напоминает… ах, да. Она по-русски плохо знала – Пушкин. Наше дворянство в девятнадцатом веке тоже предпочитало французский. Закончилось все Великой Октябрьской Социалистической революцией. Здесь рано или поздно кончится тем же самым, только плюс атомные бомбы.
Третий этаж. Это уже чисто мужская зона, и – я поверить не могу – в одной из комнат с косой крышей и люком стоит телескоп Шмидт-Кассегрейн с увеличением до пятисот раз…
– Любите наблюдать за звездами, – спросил бригадир, видя, как я присматриваюсь к телескопу.
– Да, очень…
– Здесь очень удобно это делать. Нет смога, горы. У нас лучшая страна, для того чтобы наблюдать за звездами…
– Отлично. И за сколько вы сдаете дом?
– Хотелось бы получить шестьдесят.
– Шестьдесят тысяч долларов США в год?
– Ну не марок же. Хотя и марками возьму, если есть.
– Помилуйте, Аллах свидетель, у меня не так много осталось денег. Мне нравится ваш дом, но я не могу вам дать за него больше тридцати…
– Вахид говорил, что вам некуда идти…
– Увы, это так…
– Каждый человек должен иметь собственный дом. Дайте пятьдесят пять, и я помогу вам с видом на жительство.

Сторговались на сорока пяти. Вид на жительство прилагался в подарок. Интересно, что финчасть на это скажет – аренда дома за сорок пять тысяч долларов. Хотя не факт, что явка сгорит… операцию могут и отменить, а если даже не отменят, возможно, мою роль в ней не раскроют. А операция особо важная, под такие деньги выделяют столько, сколько необходимо…
Вахид и бригадир утрясали последние вопросы в саду. Я, вставив в ухо наушник сотового, внимательно слушал.
– Кто это такой? 
– Он из Захедана, скрывается. Беженец, из деловых. Кажется, он перешел дорогу аятоллам. 
– Шиит, что ли? 
– Нет, как раз не шиит. Говорят, он имеет какое-то отношение к Аль-Каиде, организовал теракт, взорвал стражей . А тебе-то что? 
– Это плохо. 
– Послушай, ты хочешь сдать или нет? 
– Да, да… но получается, что он террорист! 
– Будь он хоть кяфиром, лишь бы деньги были. 
– Может, ты и прав… хорошо, пусть будет шиит. 
– Сколько он даст? 
– Сорок пять. И паспорт… 
Одно дело сделано…
Договор сделали за остаток дня. Деньги были прямо при мне в виде промышленных алмазов, это очень хорошее средство для сбережения денег и расчета: они дорогие, с ними ничего не случится даже в огне, а небольшие алмазы стандартной огранки весом в пять-десять карат невозможно отследить. Если ювелир опытный, то он поймет, что алмазы намибийские. Понятно, что не якутские – у КГБ были африканские алмазы, их принимали в оплату за нелегальные поставки оружия. Алмазами интересовалась и сеть Хавала. Мы вернулись в Пешавар, и местный хаваладар в одном из ювелирных магазинов принял и оценил камни. Теперь генерал мог получить за них расчет в любой точке сети.
Когда мы остались одни, я спросил Вахида:
– Этот бригадир? На кого он работает?
– На Генштаб.
Понятно… скорее всего, ИСИ. Inter-service intelligence – местное КГБ.
– А с тобой он как связан?
– Водка.
– Что? – не понял я.
– Водка. Он помогает толкать водку. И сам покупает ее – оптом.
Вот это да… пакистанские генералы пьют водку.
– Кем ты меня представил?
– Как и договорились. Беженцем из Ирана…

Индия, недалеко от границы. Штаб ВВС, база ВВС Индии Айни. Штат Джамму и Кашмир. 29 марта 2011 года

– Товарищи офицеры.
Присутствовавшие офицеры поднялись со своих мест. Вошедший офицер показал жестом – садитесь.
Это был сам генерал-полковник Востротин, легендарный Валерий Востротин. Герой Советского Союза, участник штурма дворца Амина, это его девятая рота триста сорок пятого полка ВДВ в 1988 году стала легендой ВДВ, приняв на себя удар нескольких сотен «Черных аистов». Киноактер, командующий войсками спецназа ВДВ, а затем – первый командующий новым родом войск – силами специального назначения. Он был на пенсии, в группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР, но сейчас на нем была форма индийского бригадного генерала, и все поняли, что Востротин временно отозван из отставки.
Этот ангар был свободен, поэтому под командование операцией избрали именно его. Его обустроили примерно так, как в первые дни долгой войны авиаторы обустраивались на советских военных базах в Афганистане. Большой, быстросборный каркас в центре ангара, прочная полиэтиленовая пленка – это и стены, и крыша, защита от пыли, влаги, грязи, перепадов температуры. Внутри – аппаратура на быстроразборных стойках, простейшая мебель, экран для отображения оперативной обстановки, мониторы, станция связи. Где-нибудь в углу – дизель-генератор, питающий все это, и прожекторные стойки, дающие освещение электричеством. Армия могла обеспечить сносные условия существования и работы в любой заднице – и то, что это место находилось в нескольких милях от столицы страны, ничего не меняло…
Востротин и сопровождавшие его офицеры прошли к экрану.
– Так, внимание…
Первым докладывал один из оперативников КГБ. Невысокий, внешне непримечательный мужчина со сморщенным лицом, видимо, аналитик. Оперативники в настоящее время все были загорелыми, хотя ни один из них не пользовался солярием…
– Товарищи… Как вам известно, примерно год назад специальная межведомственная группа взяла под наблюдение некий объект в пакистанском городе Абботабад, построенный в нескольких сотнях метров от пакистанского пехотного училища. Наблюдение ведется как со спутника, так и группой на земле. Использование беспилотников признано слишком опасным, так как это может расшифровать наш интерес к объекту. Мы подняли спутниковые снимки и выяснили, что объект построен в две тысячи втором году, причем построен очень быстро, по-видимому, за несколько недель. Мы считаем, что он был построен в летний период. Мы установили, что это здание обитаемо: дважды нам удалось наблюдать, как сжигают мусор на внутреннем дворе, и один раз – как во дворе играют дети.
– Дети? – переспросил Востротин. – Сколько их?
– Двое, товарищ генерал-полковник. Возрастом до десяти лет.
Возможно, именно это замечание определило дальнейшую схему операции. Никто не хотел войти в историю как убийца детей. Американская пропаганда выпускала фильмы, такие как «Рэмбо», в которых советские воины выглядели как убийцы детей. На самом деле это было не так – в Афганистане были случаи, когда советские солдаты жертвовали собой, чтобы спасти афганских детей.
– Нас насторожило то, что детей не выпустили на улицу, хотя, может быть, это обусловлено тем, что рядом находится армейское стрельбище и детям на улице может грозить опасность. Судя по количеству сжигаемого мусора – в доме живет не меньше десяти взрослых людей. Мы не установили никаких излучений, исходящих от дома, там всего лишь одна спутниковая тарелка, причем небольшая. Вероятно, в доме нет Интернета, что так же подозрительно, при том, что подобный дом может стоить никак не меньше полумиллиона долларов США.
Только один раз мы заметили, как из дома входили и выходили люди. Еду им привозят фургончиком службы доставки, как они заказывают, и расплачиваются за нее непонятно, возможно, что им привозят одно и то же, а расплачиваются они наличными при доставке. К дому подведено электричество, нам удалось проверить их счета – объем электричества, который они потребляют, просто смешон, обычный дачный домик расходует больше. Все счета оплачиваются со счета в Мизан-банке, больше ничего узнать не удалось: по-видимому, расчетный счет пополняется наличными, а дальше банк списывает деньги в соответствии с приходящими счетами. Мы не увидели, что в этом доме есть гараж и автомобиль – в то время, как состоятельный человек должен иметь хотя бы один автомобиль. Пока это все, мы постараемся осторожно подобраться, чтобы узнать больше, но это пока все…
– Нора… – задумчиво сказал Востротин, – ни автомобиля, ни Интернета, ни возможности выйти на воздух. Но это лучше, чем Тора-Бора.
– У нас пока нет надежного подтверждения того, что он там, – возразил аналитик разведки.
– Он там…
Кто-то переглянулся.
– Что у нас дальше? Какие у нас планы по разведывательной части?
– Мы пошлем людей на разведку, – сказал сотрудник КГБ, – но только под прикрытием и только один раз, максимум два. Иначе это будет подозрительным, с той стороны сидят далеко не дураки, и они относятся к нам враждебно, даже в тот момент, когда пожимают нам руку.
– Неплохо… – оценил генерал-полковник, – что по вариантам штурма. У нас уже есть, что доложить в ЦК?
Со своего места поднялся генерал-лейтенант Блохин, начальник штаба спецназа:
– Согласно вашему указанию, товарищ генерал, за основу принят план с проникновением группы спецназа и штурмом особняка. Вариант с бомбардировкой рассматривается как резервный, на случай, если поднятые по тревоге части пакистанской армии блокируют группу на любой стадии операции, либо если вертолеты со штурмовой группой будут перехвачены и сбиты. Мы рассмотрели несколько вариантов возможного проникновения, включая тайное, по земле с последующей эвакуацией вертолетами, которые вылетят с территории Индии. План с наземным проникновением хорош тем, что в нем мы не зависим от погодных условий и можно разбить группу на множество мелких групп по два-три человека, но в этом случае операция растянется во времени, а наши люди будут подвергнуты значительному риску раскрытия, ареста или даже гибели. Проблема будет и с доставкой необходимого оружия. Кроме того, они не смогут прибыть к цели все вместе, одновременно, первым прибывшим придется укрываться где-то недалеко от цели, поджидая остальных, а это увеличивает риск раскрытия группы пакистанской контрразведкой. Мы рискуем, помещая туда одного-двух человек, а тут придется поместить не менее тридцати. Риск будет и при отходе – в случае, если по любым причинам мы не сможем послать эвакуационные вертолеты – им придется иметь дело с разъяренными пакистанцами. Так что оценив все плюсы и минуты, мы пришли к выводу, что у нас нет иного пути, кроме как быстрое проникновение с использованием вертолетов. Теперь минутку внимания, товарищ генерал.
На экране появилась карта Пакистана.
– Объект расположен на окраине города Абботабад, в одной из самых восточных точек Пакистана, девяносто три мили от Пешавара и примерно сто двадцать – от афганской границы. Это приемлемое расстояние для вертолетов, даже средних. Однако мы должны учитывать и принимать риск того, что эти вертолеты могут быть обнаружены и сбиты: в последнее время Пакистан активно закупает у США современные радарные установки и зенитно-ракетные комплексы. Наиболее приемлемым было бы начинать операцию не с территории Афганистана, а с территории Индии, в таком случае вертолеты могли бы появиться над объектом примерно через четыре минуты после того, как они пересекут границу.
– Не самая хорошая идея, – сказал офицер в форме ВВС Индии, который был теперь приписан к временной оперативной группе, – дело в том, что Пакистан и Индия находятся в состоянии вялотекущего конфликта, и как раз из-за штата Джамму и Кашмир, который находится рядом с Абботабадом. Соответственно, все силы ПВО, расположенные в этом районе, нацелены друг против друга, и если мы будем действовать с территории Афганистана, у нас появляется хороший шанс зайти к ним за спину. У них не такие хорошие радары на этом направлении, и есть вероятность, что низколетящие вертолеты, да еще и вертолеты-невидимки они засечь не смогут. Но этот план можно использовать как план бегства в случае чрезвычайной ситуации – они могут уйти в Индию, если увидят, что дорога назад перекрыта. Только нужно предупредить индийскую сторону, чтобы те не стреляли…
– Как насчет Джелалабада? – спросил генерал-полковник Востротин. – Вертолеты смогут добраться туда и обратно без дозаправки? Мы не сможем дозаправить их в воздухе над Пакистаном…
– Никак нет, товарищ генерал. Топлива в обрез. Находиться над объектом они не могут, им придется совершить посадку у объекта. Затем их придется дозаправить на обратном пути, для чего нам нужно будет организовать точку дозаправки, наземную. Если что-то пойдет не так, группе ничего не останется, как прорываться к границе, даже уничтожив вертолеты.
– Это советские вертолеты… – мрачно сказал один из участников совещания, по виду гражданский, – будет скандал. К тому же они секретные.
– Товарищи, я чего-то не знаю? – спросил Востротин
– Да, – сказал тот же самый гражданский, – эта история тянется с давних времен, как тут правильно сказали – с прошлого века. В восьмидесятые специальная группа оценивала пригодность советской военной техники для использования в условиях Афганистана, а также отрабатывала специальные методы применения. В качестве одного из объектов оценки использовался корабельный вертолет «Ка-27». Тогда они выяснили, что этот вертолет подходит для условий Афганистана намного лучше: у него в полтора раза больше дальность, нет уязвимого хвостового винта с ротором, две двери для посадки-высадки вместо одной, он менее чувствителен к боковому ветру и более устойчив в горах, а его двигатели лучше переносят пыль. Тогда по рекомендациям этой комиссии КБ Камова разработало вертолет морской пехоты «Ка-29» и начало отработку проекта перспективного вертолета для специальных операций. Собственно говоря, мы следовали за американцами, только их вертолет для спецопераций был намного больше размером. Мы максимально облегчили перспективный вертолет, разместили на нем систему ночного видения, самолетный радар, радарную систему от крылатой ракеты для полета в режиме огибания местности и ракеты воздух-воздух специально для борьбы с вертолетами-охотниками. Мы несколько лет ломали голову, как нам сделать вертолет если и не невидимым абсолютно, то необнаруживаемым современными системами ПВО хотя бы полкового уровня. Но когда мы построили три машины, годные для того, чтобы предъявить их на испытания – программу свернули, нам сказали «спасибо и до свидания». Мы просто перегнали эти вертолеты в дальний ангар и забыли о них на двадцать лет….
Востротин кивнул, разрешая продолжать. Он наверняка помнил эксперименты с вертолетами Камова в пустыне Регистан. И все там кончилось не столь однозначно – система с двумя несущими винтами имеет свои минусы.
– Так вот, когда к нам обратились в начале этого года с вопросом, нельзя ли каким-либо образом уменьшить радиолокационную заметность вертолета, мы сразу вспомнили про те прототипы. Они, конечно, были несколько… устаревшими, но они были сделаны на базе стандартного флотского вертолета, который состоит на вооружении и сейчас, и мы просто сменили двигатели и поставили полный модернизационный комплект. В основном он касается систем связи, навигации и радиоэлектронной борьбы. Сейчас эти штуки намного более изощренные, чем были тогда.
– Итак, у нас есть вертолеты, которые, возможно, смогут преодолеть пакистанскую радарную систему, не будучи обнаруженными, так?
– Скорее всего, так. Мы проводили испытания только в ангаре. Но наши птички уже летали в Артемовске и сейчас летают в Кубинке по ночам, выполняют тренировочные полеты. Мы отправили следом за ними еще один вертолет и пару специалистов, во время полетов он летит следом и регистрирует параметры заметности вертолета в любом аспекте: визуальном, радиолокационном, тепловом. Мы проводим одновременно как военные тренировки, так и доработки наших птичек, товарищ генерал.
– Заканчивайте с доработками, времени уже нет. Алмазов, Борис, что там с тренировками? Кто пойдет на дело?
Встал полковник Алмазов из штаба спецназа.
– Сводный спецотряд, товарищ генерал, преимущественно – «Альфа». Мы комплектуем его лучшими из лучших, люди прибывают до сих пор, потому что сейчас самые лучшие люди всегда заняты. Плюс требования по знанию языков и способности выживать в восточной среде. Есть даже отозванные из активного резерва.
Востротин нахмурился.
– Надеюсь, эти пиджаки помнят, как держать язык за зубами?
– Они все давали подписку и все помнят. Они сейчас в Чирчике. Мы выделили им закрытый сектор, пару ангаров, привезли туда команду контрразведчиков, каждый из которых свирепей самой свирепой крысы. Все полеты производятся только по ночам в обстановке секретности – они учатся действовать в полной темноте, раз за разом штурмуя все новые и новые здания, причем каждый раз они прилетают к цели на вертолете и уходят на нем же. Мы не торопимся, собираем лучших из лучших и проделываем все раз за разом.
– Они знают?
– Не все. Только в общих чертах.
– Хорошо… – подвел итог Востротин, точнее, плохо, потому что ЦК ждет доклад, а мы и сами ни черта не знаем. Я одобряю план доразведки объекта перед ударом и приказываю группе планирования продумать и предпринять все возможные меры к тому, чтобы при проведении операции бойцы смогли уйти оттуда, даже если мы вытянем пустышку. Это не рейд в один конец…
…
– На этом – все.

Где-то недалеко от Ташкента. 29 марта 2011 года. Местное время 02.30

– Внимание, пять минут!
– Пять минут!
Вертолеты мчались к цели на предельно низкой высоте, часто опускаясь до семи-восьми метров над землей. Ни один самый опытный вертолетчик не рискнет так лететь, но эти вертолеты были снабжены подобием автопилота – такого же, какой ведет крылатую ракету. Они могли лететь в режиме огибания складок местности, а радар давал отличную картинку подстилающей поверхности – такую, что видно было даже провода ЛЭП.
Цель находилась в нескольких километрах отсюда, в кромешной тьме, они выходили на нее по радиомаяку и известным координатам. Это был дом, расположенный на площади примерно четвертью гектара, трехэтажный, окруженный высоким, странной формы забором, напоминающим ромб.
– Отметка, – бросил первый пилот, не отрывая глаз от экрана радара.
– Отметки нет!
Этого и следовало ожидать, их предупредили, что отметки может и не быть. Отрабатывались разные варианты.
– Выводи по карте.
– Есть. Идем правильно.
В тесном десантном отсеке (Камов намного теснее «восьмерки») штурмовики в последний раз проверяли снаряжение. Пулеметы нюхали воздух тонкими стволами, и то, что это был родной, советский воздух, их не успокаивало.
– Приготовиться!
– Приготовиться! Группа на сброс!
Все встают. Оружие прижимают к себе. Никаких тросов – штурмовое десантирование. По разведданным на точке десантирования за забором разбит небольшой огородик, потому земля должна быть мягкая, удобная для десантирования. Не как камень.
– Одна минута!
Черная ночь вдруг взрывается паутиной алых трасс, они беспорядочно простегивают ее непроницаемо черное покрывало прямыми, мгновенными стежками – и их так много, что деваться некуда.
– Цель! Духи на одиннадцать!
– Я Кинжал – Первый, иду на цель.
– Второй, в зоне ожидания.
Головной вертолет становится в круг, и два ПКТ, установленные в люках, открывают огонь на подавление. Пулеметы молотят не прекращая, но ответный огонь из здания не стихает. У тех, кто его обороняет, немалый навык, и они бьют точно по вертолету. Но и они не бессмертны – огонь стихает.
– Первый, сопротивление подавлено.
– Второй, иду к цели.
– Третий, у меня технические проблемы. Я иду за Вторым, сяду перед объектом.
– Первый, иду на прикрытие…
Внезапно приборная доска покрывается россыпью мерцающих красных огней.
– Кинжал – Первый, я подбит, снижаюсь!
– Бойся!
За забор летит «Заря», затем еще одна. Хлопает пластид, вываливая бетонную плиту целиком…
– Вперед! Вперед!
Первые бойцы штурмовой группы уже в периметре, это похоже на штурм СИЗО – узкие пространства, высокие стены. Внезапно стекло в низком, одноэтажном домике в нескольких метрах от них разлетается, почти в упор по штурмующим открывает огонь «ПК»…
Штурмующие падают один за другим…

Место боя освещено фарами «КамАЗов» и фарами-искателями, какие есть только на военных машинах. Вертолеты стоят неподалеку, на посадочной площадке старшие обеих групп, и группы нападения, и группы защиты в свете фар разбирают с посредниками итог занятия.
– Огневая мощь штурмовиков явно недостаточна.
– Ага, а сам-то веришь – ночью духи с ходу все просекут и врубят ответку из всех стволов. Да еще и подготовлены они будут по нормативам ВДВ.
– Там рядом военное училище, не забывай.
– И что? Сколько там народу ночью?
– Достаточно.
– Хорошо, может тогда «НУРСами» зачистить?
– Это запрещено.
– Тогда вместо одного из пулеметов поставить «АГС».
– Расшифруемся.
– Да, а если мы там трупы пацанов оставим – не расшифруемся? Норм?
– Почему нам засчитали сбитый вертолет?
– По условиям учений…
– Из автоматов вертолет не сбить.
– Почему? Бывало и такое.
– Нет. «АГС» все-таки надо. Хоть один…
Пока офицеры подводят итоги учений – спецназовцы из группы нападения (московские «Альфа», «Вымпел») и защиты (инструкторы особого учебного центра в Чирчике) вместе отдыхают на полянке у вертолетов. Пытаясь урвать хоть немного сна до утра.

Объектов, аналогичных тому, который увидел советский спутник в Абботабаде, по всей Средней Азии построено пять. Каждую ночь группа вылетает к произвольно выбранному объекту и проводит тренировки. Группы защиты имеются на каждом объекте, они не знают, в какую ночь к ним прилетят для максимальной достоверности. При тренировках используются холостые патроны и лазерные целеуказатели последнего образца для имитации учебного боя. Пока смерть не настоящая.

Индия, недалеко от границы. Штат Джамму и Кашмир. 30 апреля 2011 года. Оперативное время Ч-2

Но все же мы группа для антитеррора, А то, что мы делаем, – это террор…
Из неофициального гимна группы «Альфа» 

Темная ночь…
Только пули свистят у виска…

Но это в Афганистане. А весь мир живет своей обычной жизнью. В ЦРУ США в советском отделе прошел ежедневный дебрифинг, итог этого дебрифинга – ничего нового. Банальщина – типа готовности к спуску на воду пятого советского ударного авианосца со стапелей в Николаеве, состоянию дел по советско-германским торговым переговорам, продажа в Бразилию двадцати пассажирских самолетов «Ил-90» с двигателями ПД-14 – это первая продажа пассажирских самолетов с советскими двигателями в Латинскую Америку. В Ленинграде открыли новую станцию метро, в Свердловске правительственная комиссия приняла завершающую часть кольцевой автодороги – обычные новости.
В Афганистане тоже пока без новостей. Вон, группа душманов залегла в полосе отчуждения – готовятся подорвать газопровод. В третий раз только в этом году… если газопровод взрывается, значит, это кому-то нужно, правильно. В кишлаке близ Кандагара опозоренный отец только что задушил дочь, про которую пошли слухи, что она слишком близко знакома со светловолосым шурави – советником – и в этот же день родилось больше сорока новых жителей Афганистана, так что гибель оклеветанной соседями девушки никто не заметит. Но даже в Афганистане постепенно, год за годом, налаживается мирная жизнь: люди ходят в школы, в университеты, работает даже академия наук Афганистана. И даже отцу, садисту, осталось недолго: через два дня его дочь найдут в кяризе, и в тот же день его задержат сотрудники МВД. Раньше такие оставались безнаказанными, по молчаливому согласию жителей кишлака никто не задавал никаких вопросов, это как мафия. А сейчас кто-то сообщил в милицию. Будет следствие, будет выездной суд. Скорее всего, душманы попробуют напасть, но запугивать людей им удается все хуже и хуже. Потому что можно убить человека, но нельзя убить надежду…
Своей жизнью живет и Пакистан. В следственной тюрьме близ Пешавара только что расстреляли группу коммунистов (точнее, тех, кого обвинили в том, что они коммунисты), и сейчас, под надзором сотрудника ЦРУ, трупы растворяют в кислоте. В одном из домов Карачи, старом, оставшемся еще от англичан, рухнул целый этаж, несколько человек погибло. Два миллиона жителей страны до сих пор ютятся в землянках после прошлогоднего потопа, еще миллионов пять вообще не имели никогда жилья: они живут под мостами, питаются чем придется. Пакистан – это страна со славным прошлым, но без будущего. В семидесятые в стране была сильная компартия, а премьер Бхутто и виднейшие пакистанские мыслители даже пытались объединить шариат и марксизм, переведя Коран и хадисы на язык современной социальной справедливости. Но произошел переворот, начальник штаба армии, генерал Уль-Хак, матерый британский агент, служивший до этого королю Иордании, совершит переворот, повесит Бхутто и подавит движение социальной справедливости, как до этого он раздавил танками палестинцев. Мир промолчит. Мир промолчит и тогда, когда Уль-Хак прикажет применить химическое оружие против взбунтовавшихся племен африди и шинвари в восемьдесят четвертом.
На бывшей британской базе ВВС близ Равалпинди, старой столицы страны, грузится американский военный самолет. Грузят мешки героина, которым душманы расплачиваются за оружие и поддержку. Самолет полетит в Италию, и там, на одной из натовских (американских) баз груз примет мафия. Это не первый самолет, и вряд ли последний.
Вот такой вот обычный день двадцать первого века.
И следующий день – он будет примерно таким же. Все те, кто сейчас не спит, кто в последний раз проверяет технику и оружие, кто смотрит в экран, сжав кулаки – они все взрослые люди, с опытом. И они понимают, что дело не в бен Ладене. И вне зависимости от того, удастся его убить или нет – война против СССР продолжится.
Зачем же тогда рисковать?
А затем, чтобы нас боялись. Затем, чтобы каждый, кто задумает взорвать советских граждан, – десять раз подумал. А стоит ли? Чтобы он понимал – его будут искать, чтобы отомстить. И через десять лет будут искать. И через двадцать.
Вот только поэтому. Только для того, чтобы террор больше никогда не пришел на нашу землю. Если не хочешь лить кровь на своей земле – лей ее на чужой…

На летном поле аэродрома в Джелалабаде в последний раз проверяют вертолеты – два основных и один резервный. Пилоты в последний раз мысленно «проходят» маршрут, запоминают контрольные точки. Лететь придется из Джелалабада – прикрытие границы с Индией признано слишком серьезным. Но на возврат топлива уже не хватит, поэтому принято решение о том, что вертолеты – вне зависимости от успешности операции – перелетят границу с Индией и приземлятся в Айни. Там же наготове резервная группа, включающая в себя четыре вертолета «Ка-50» «Черная акула».
Вертолеты «Ка-29» – короткие, кургузые, они совсем не похожи на «восьмерки», которые зовут «головастик» или «метла» и которые вот уже пятьдесят лет возят солдат. «Ка-29» называют «автобус» – он и в самом деле немного похож на автобус, короткий и широкий. Вместо одного несущего винта у него их два, хвост короткий и разлапистый. Уникальная схема – нет ни одного серийного вертолета в мире, построенного по схеме с двумя винтами – дает целый комплекс преимуществ, особенно ценных в горах и в городах. Но одновременно с этим такая схема имеет ограничения по режимам полета, в связи с опасностью перехлеста винтов. Последнее – это гарантированная катастрофа. «Ми-8» с выведенным из строя хвостовым винтом или отказавшей турбиной еще имеет возможность сесть. «Камов» при перехлесте винтов падает камнем…
Вертолеты не похожи на штатные. Нос у них, как у поискового «Ка-27», только вместо радара для поиска подлодок там радарная система от крылатой ракеты и система обеспечения слепого полета.
За счет дополнительных баков вертолет выглядит как лягушка или хомяк, но он может пролететь до цели пятьсот километров и потом вернуться на базу. Над баками установлены системы РЭБ, в хвосте и в носу ближе к кабине – системы отстрела тепловых ловушек увеличенной, афганской версии. Никакого вооружения, кроме двух пулеметов на откидных турелях, этот вертолет не несет…
Внутри – ради обеспечения безопасности полета – сняты все сиденья, и вообще все лишнее – весь путь бойцы проделают сидя на полу. И на запасных коробах с патронами для пулемета. Поскольку по весу существуют жесткие ограничения, пулемет берут только один, и к нему одну тысячу патронов.
Борттехники проверяют новую систему целеуказания – мощный лазер невидимого спектра.
Куда более мощная группа собирается в индийской Ане.
Поскольку индо-пакистанскую границу с использованием обычных систем «РЭБ» не преодолеть, в воздух готовится подняться самолет «РЭБ», выполненный на базе гражданского «Ил-90». Это наследник тех самолетов, которые летали еще с другой стороны Пакистана во время ковровых бомбежек афганского приграничья стратегами генерала Дудаева. Правда, возможности его уже другие, когда врубается вся аппаратура, в радиусе сто пятьдесят километров сдыхает даже сотовая связь.
Восемь новеньких «Су-30» готовы прикрыть вертолетную группу, состоящую из четырех «Ка-50» и четырех «Ка-29» уже нормальной, десантной версии. Все эти вертолеты и самолеты после завершения операции останутся в Индии для испытаний.
Четыре «Ка-29» готовы высадить тридцать бойцов особого, поискового спасательного отряда, имеющего пункт постоянной дислокации в городе Мары. В отличие от «Альфы» и «Вымпела» – про ПСС никто ничего не знает, а меж тем эти бойцы готовятся по программе спецназа ГРУ и вместе с тем осваивают воинские специальности санитара и радиста. Их задача – поиск и спасение сбитых на вражеской территории летчиков, при этом они готовятся к операциям за линией фронта продолжительностью в несколько суток. Если раньше к пленению советских летчиков афганскими моджахедами относились нормально, да и сами афганские моджахеды знали цену, какую им дадут за летчика, то теперь все изменилось. Второго полковника Руцкого никому не нужно.
Но если все пройдет нормально – поисково-спасательный отряд не потребуется.

А в это же время в одном из ангаров летного поля в Джелалабаде собираются в бой сотрудники подразделения А КГБ СССР. «Альфа».
Когда они шли на штурм дворца Амина в семьдесят девятом – это была первая крупная операция «Альфы», фундамент их легенды – у них не хватило бронежилетов на всех, и их отдали тем, кто должен был идти первыми. А в бой шли в обычной пехотной форме и с обычными армейскими подсумками. Тогда все проще было. Теперь все, конечно, сложнее.
Основное обмундирование бойца «Альфы» – это комбинезон. Он не просто похож на тот, в котором идут в бой бойцы британского спецназа 22САС, это он и есть. Советская промышленность давно шьет такие же комбезы, но у «Альфы» до сих пор комбезы британские, а шлемы – швейцарские, титановые, марки TIG. К счастью, и то и другое теперь можно просто купить через Интернет.
Ботинки – усиленные, прыжковые, в них стельки из кевлара. На голову большинство бойцов надевает негорючую кевларовую балаклаву, а на руки, вместо военных перчаток, рабочие кевларовые. Их начали не так давно выпускать для рабочих, занятых в стекольной промышленности. Они и дешевые, и купить не проблема, и гибкие, и облиты какой-то резиной против грязи сверху – не скользят, не прогорают, не прорезаются. Короче говоря, иногда велосипед изобретать совсем не нужно. Перчатки у каждого свои, некоторые надевают перчатки из тонкой кожи, некоторые – альпинистские, они хорошо подходят и для военных, в частности, для спуска по тросам.
Бронежилеты – эту проблему тоже каждый решает для себя сам. Но в отличие от Афганистана – бронежилеты есть у всех. Правда, разные. Есть стандартные, которые выдаются по норме положенности – они армейские, только в черном цвете, но таких меньшинство. Большинство под комбинезон надевает «скрытник» – держатель для стандартной армейской керамической пластины бронежилета. Он предназначен для тайных операций, но большинство носят его всегда, так как потребности в большом бронежилете не видят, носят все необходимое на поясе. Поскольку группа «А» относится к войскам специального назначения – требования единообразной экипировки здесь не соблюдаются и каждый решает для себя, как ему удобно. Некоторые размещают снаряжение на груди, некоторые – на поясе. У «Альфы» держатели с магазинами размещаются даже на рюкзаке – это для того, чтобы ими мог воспользоваться тот, кто идет за тобой – часто взять магазин со спины товарища оказывается быстрее всего.
В зависимости от задачи – бойцы берут от двух-трех до двенадцати магазинов. Если магазинов много, боец менее подвижен, но тот, кто хоть раз оказывался в горах Афганистана без патронов, понесет и целый цинк, только дай. Обычно минимум – это четыре магазина на фронтальной проекции и по два-три цепляют сзади на рюкзак для товарищей. Но на фронте носят и восемь магазинов, если в два ряда. Пулеметчик обычно носит две коробки на двести с фронта и четыре-пять лент в рюкзаке. И столько же носит помощник пулеметчика. Иногда в афганских горах, где помощи ждать неоткуда, по одной ленте берет себе каждый боец РДГСПН. Получается две с половиной тысячи патронов у пулеметного расчета – уже достаточно для серьезного боя. Но тут не Афган, и все понимают, что пулеметом дело не решить.
Оружие. В спецподразделениях за бойцом обычно закреплено по несколько стволов, и многие покупают тюнинг и модифицируют свои: в некоторых отрядах даже деньги на это выделяются. Для Афганистана обычно надевают прицел «Тюльпан» или один из белорусских, некоторые ставят на автомат ПСО. Но для штурма, для действий в городе обычно используют ижевскую «Кобру». В отличие от закрытых прицелов, в ней поле зрения почти не ограничено, хотя «Кобра» и менее надежна. Тем не менее «Кобры» стоят почти у всех.
Что касается самого оружия, то набор обычный: автоматы «АК», снайперские винтовки «СВУ» – их можно использовать и при штурме, укороченные пулеметы Калашникова. На автоматах и снайперских винтовках обычно стоят титановые, облегченные рамы и поршни – оружие проигрывает в надежности в затрудненных условиях, но выигрывает в точности, дополнительные рукоятки, модифицированные приклады, дожигатели. ДТК обычно нет, просто дожигатель – при штурме в помещениях ДТК глушит особенно сильно. У некоторых на укороченных автоматах глушители. Пистолеты – «ПБ» и «Гюрза». Пистолетов-пулеметов нет: в Афганистане они ни к чему, а тут тоже Афган. Ничего нового, типа автоматов Никонова или снайперских винтовок с ручными затворами, у штурмовой группы тоже нет.
Сзади на шлем и на рукава наклеивают особые полоски, они тускло светятся в темноте. По ним можно мгновенно определить не только, что перед тобой свой, но и понять, из какой он группы, так как количество и расположение полосок у каждого свое. Демаскирует это не сильно, в конце концов, если все пойдет под откос, полоски можно и сорвать.
– Проверка связи! Один!
Все поднимают один палец.
– Три!
Три.
– Один!
Снова один палец. Рации нестандартные, специального назначения, но в основе это обычные армейские, только опций у них намного больше и прошивка другая. СССР долго отставал в электронике и системах связи, сейчас это отставание полностью ликвидировано. Сформировано несколько кустов советской микроэлектроники: Кишинев, Львов, Рига, Зеленоград, Ижевск, Бишкек, Новосибирск, Владивосток. Каждый специализируется на чем-то своем, Ижевск например – системы связи и игровые приставки, Кишинев – персональные ЭВМ, Бишкек – военная микроэлектроника и персональные ЭВМ, электронные пишмашинки. У спецназовских раций есть такая опция – разговор без рук, это когда приемник крепится на горло. Современные советские рации ничуть не уступают американским.
Саперы, пулеметчики, снайперы собираются отдельно. Саперы собирают свое – например, удилища, творчески переработанные для того, чтобы положить в окно или за угол гранату, длинные черпаки – с той же целью. У снайперов свое. У пулеметчиков – свое…
Каждый, собравшись, молча поднимает руку – готов.
– По вертолетам! – звучит команда. Но она еще ничего не значит, вчера полночи просидели в вертолетах, пока не дали отбой. С погодой не повезло.
Две машины довозят их до вертолетов. Их уже оттащили от ангаров, и они стоят на бетонке, готовые к одновременному взлету. И над всем этим – бездонное, афганское небо. Про такое говорят – к Аллаху становишься ближе…
Все понимают, что спецоперация в Пакистане запросто может стать билетом в один конец – это враждебная, чужая земля. Там американское оружие и советники. Здесь нет ни одного человека, который здесь по приказу – только добровольцы. У троих кто-то из родных погиб в затопленном ленинградском метро.
Все понимают, на что они идут, но все равно идут. Счеты давние. Пакистанские летчики нагло, по-шакальи сбивали наших летчиков, на сверхзвуке ныряя в афганское воздушное пространство на своих «Ф16», зная, что летчик на штурмовике не сможет ответить. Пакистан не годами, десятилетиями давал приют бандитам и убийцам, тем, кто умышлял против СССР и прогрессивного афганского правительства и продолжает это делать. Мало есть на свете стран, к которым накопился такой груз счетов, как к Пакистану. Пора и отдавать.
Или хотя бы отомстить. Не сегодня – так завтра, послезавтра.
Все молчат. Пахнет керосином. И вдруг все три вертолета начинают одновременно раскручивать лопасти…

СССР, Москва. Площадь Ногина, аппарат ЦК КПСС. Закрытое совещание Совета безопасности Президентского совета СССР. 30 апреля 2011 года

Площадь Ногина. Старая, маленькая, прямо в центре Москвы, рядом с Китай-городом. Там есть такой пятачок – и на нем всегда стоят одна-две машины ГАИ. У обманчиво скромных зданий рядом припаркованы «Пежо» и «Вольво» с блатными номерами: вместо кода региона – однозначный номер и красный флаг…
Но внутри все мало изменилось с восьмидесятых – в отличие от совершенно нового здания мэрии Москвы, здесь все те же коридоры, все те же ковровые дорожки, все те же двойные, «начальственные» двери. В кабинетах телевизоры, а в некоторых – еще и аквариумы. Это не просто так – рыбки чувствительны к излучениям, и если кабинет прослушивают, они начинают метаться. Признаком совсем уж высокого кабинета служила рельефная карта СССР. В этом кабинете было все – и карта, и аквариум, и телевизор.
– Товарищи члены Президентского совета, в соответствии с планом действий в чрезвычайных обстоятельствах личный состав сводного отряда переброшен на базу в Баграме. На сегодняшний день там развернуты три спецвертолета, три вертолета поддержки, на всякий случай там базируются эскадрилья вертолетов огневой поддержки и особая поисково-спасательная группа. Есть подготовленный резерв специальных сил. И у нас есть новые данные, товарищи. Новые изображения.
– Покажите.
Толстый конверт из манильской бумаги лег на стол, из него высыпались сделанные на дорогой фотобумаге фотографии.
– Это засек спутник фотографической разведки во время крайнего пролета.
У хорошо знакомого членам Совета треугольного особняка стоял белый внедорожник, еще один заехал внутрь, в то место, которое они определили как закрытая стоянка внутри огороженной территории. До этого они не видели таких машин рядом с домом.
– Товарищи члены Совета, эти машины нам удалось отследить на снимке, сделанном только что. Вот здесь, у здания Военной академии. Но до этого их здесь не было, хотя мы просмотрели снимки за все то время, пока наблюдали за этим местом. И вот еще что… на следующих снимках – внутренний двор здания Военной академии, той ночью, когда мы обнаружили там машины. В том числе снятый в терморежиме.
Члены совета увидели белые точки, парами стоящие по углам, у входа в здание – и еще были во дворе.
– Это люди? Белые точки?
– Да, это люди. Военная охрана, прибывшая сюда на вот этих двух машинах, седане и внедорожнике. Эти люди заняли периметр Военной академии, посты у машин. И все это ночью, когда в Военной академии нет никого постороннего. А сейчас мы видим эти машины около интересующего нас здания…
– Они что-то знают… – сказал один из членов Президентского совета, бывший начальник милиции Узбекистана.
– Да, они что-то знают. Уже несколько дней посольство в Исламабаде, станция в Пешаваре, пункт в Читрале взяты под усиленное наблюдение. Человек в Исламабаде, сотрудничающий с нами, сообщил по чрезвычайному каналу, что за ним постоянно следят.
И все поняли, что решение надо принимать прямо сейчас. Немедленно.
– Надо ехать в Кремль, – озвучил общую мысль министр внутренних дел.

Пакистан, воздушное пространство. 30 апреля 2011 года. Операция «Копье»

Операция «Копье» началась тридцатого апреля две тысячи одиннадцатого года. Первоначально она должна была начаться на день раньше, но погода внесла свои коррективы. Операцию передвинули на сутки, и на следующий день погоду сочли подходящей.
Оперативная группа была разделена на несколько частей, каждый имел свой позывной и свою задачу. Всего в обеспечении операции участвовали более четырехсот человек, в том числе семьдесят девять – в отрядах особого назначения, а двадцать четыре – в ударном отряде. До многих, например, до пилотов вертолетов, информацию довели в самый последний момент и не в полном объеме. Про бен Ладена никто не говорил, задача – обеспечить высадку РДГСПН в Пакистане, в назначенной точке и ее возврат на базу.
Группа управления в этой операции имела позывной «Листок». Она состояла из наземной компоненты и воздушной. Наземная компонента представляла собой штаб на базе Анна, там находился командующий операцией, генерал Востротин, сотрудники КГБ и ГРУ, обеспечивающие разведку и связь. Воздушная компонента состояла из самолета «РЭБ Ил-90» и двух самолетов «МиГ-27» индийских ВВС, вооруженных противорадиолокационными ракетами. «Ил-90» обеспечивал радиоэлектронное подавление сигналов вражеской ПВО и в критической ситуации мог служить платформой разведки и запасным ретранслятором.
Штурмовая группа состояла из трех вертолетов «Ка-29С» с экипажами, двадцати четырех спецназовцев из «Альфы» и проводника с собакой. Вертолеты имели позывные Кинжал-один, Кинжал-два и Кинжал-три, и только они должны были сблизиться с целью, в случае, если все пойдет как надо.
Резервная группа состояла из двух подгрупп численностью по пятнадцать человек каждая – итого тридцать. Позывные – Фонарь-один и Фонарь-два. По спешно откорректированному плану четыре вертолета «Ка-29» с усиленной группой спецназа ВВС на борту должны были приземлиться на аэродроме подскока, примерно в пятнадцати километрах от границы. Если все пойдет как надо, они тихо уберутся оттуда, как все закончится. Если нет, они должны будут проследовать к Абботабаду и помочь блокированным там спецназовцам вырваться с боем из окружения…
На случай, если все пойдет совсем плохо и в бой вмешаются подразделения пакистанской армии, существовала группа прикрытия – группа «Копье». Восемь истребителей-бомбардировщиков «Су-30», которые находились на базе Анна в полной боевой готовности. Задействование этой группы предусматривалось лишь в самом крайнем случае, если в районе будет засада, со средствами ПВО и бронетехникой. В этом случае группа «Копье» обязана была обеспечить прорыв, подавив сопротивление пакистанцев любой ценой. На задействование группы «Копье» требовалась отдельная санкция лично Президента СССР, потому что ее задействование было чревато ядерной войной.
Риски были столь велики, что в последний момент из Москвы пришел приказ отменить действия группы «Копье». Энтузиазма участника операции это не добавило, получалось, что если что-то пойдет не так, то они останутся на территории противника без поддержки.
Группа «Кинжал» взлетела с аэродрома Джелалабада в двадцать три часа пятнадцать минут, вертолеты направились строго на восток, прячась в складках местности, чтобы свести к минимуму риск обнаружения радаром. Группа «Фонарь» должна была взлететь через сорок пять минут, в двенадцать ноль-ноль. Группа «Листок» уже находилась в воздухе.

Группа «Кинжал». Над Абботабадом

Три малозаметных вертолета взлетели с аэродрома Джелалабад первыми. Когда должна была взлетать вторая волна, они уже должны были быть у цели. Так было задумано для того, чтобы массированный взлет вертолетов не насторожил пакистанские (читай, китайские) разведывательные пункты у границы.
Капитан Алексей Горелов находился во втором вертолете – вторая группа, они должны были штурмовать и зачистить комплекс, в то время как первая обеспечивала периметр и выставляла пост на случай подхода подкреплений от пакистанской академии сухопутных войск. Их было тринадцать – несчастливое число, если не считать за боевую единицу собаку. С ними была собака: огромная немецкая овчарка в наморднике, и с ней проводник – собака была обучена искать тайники в домах и задерживать людей. В Афганистане это хорошо работало, смертник, даже если на нем пояс шахида, вряд ли будет подрываться вместе с нечистым животным. Собаку предполагалось задействовать, если пояс шахида будет на ком-то из тех, кого они найдут в доме…
Лейтенант сидел у иллюминатора, он был полупрозрачным, но все же кое-что было видно. Они прошли хайберский проход – зарево огней, огненная змея дороги Пешавар – Кабул, движение на ней не прекращается ни днем, ни ночью, а потом ушли севернее. Сейчас они шли горами, прячась за склонами, ныряя из одного ущелья в другое. Здесь было пусто и мертво – только шестым чувством можно было понять, что вертолет двигается. Так – это как в ангаре подводной лодки до его затопления…
– Убери своего кабысдоха! – выругался Павлов, который сидел так, что собака частично лежала на нем, дыша на него – от него воняет.
– Он приносит удачу.
– Он приносит блох…
Сидевший рядом Исматов, в который уже раз проверявший свое оружие, засунул свою «Гюрзу» в кобуру на груди, взял пса и неуклюже попытался перетащить его к себе на колени – сын фермера, он любил животных. Пес глухо, недовольно зарычал, если бы не глухой намордник, он бы уже бросился.
– Осторожнее, – сказал проводник.
– Нам всем… надо быть осторожнее.
Никто не хотел думать о том, что за окном. Никто не хотел думать о том, что предстоит. Вертолет шатало в неровных воздушных потоках ущелья…
– Кинжал-два главный, что там у нас? – запросил Павлов через систему внутренней связи.
– Тридцать пять! Немного опаздываем. Сейчас будет Пешавар, обходим с севера.
Зарево огней, далеко на горизонте горело верховым пожаром. Три вертолета клином неслись в ночи, и никто не знал, что их ждет в пункте назначения.

На Абботабад они вышли точно. Помимо станции спутниковой навигации на каждом вертолете кто-то оставил недалеко от цели, на мусорной свалке, радиомаяк, работающий в постоянном режиме на частоте, которая мало кем использовалась. Сейчас пилоты шли точно на него, зная, что цель меньше, чем в двух сотнях метров от маяка.
– Ленинград! – крикнул пилот, отмечая последнюю точку перед целью. Каждая такая точка называлась условными обозначениями, в качестве которых использовались названия советских городов.
– Пять минут, принять готовность! – проорал выпускающий техник-сержант в отсеке Кинжала-один, головного вертолета основной боевой группы.
– Листок, Листок, я Кинжал-один, продвигаюсь вперед для выполнения десантирования.
– Кинжал-один, вас понял.
Головной вертолет ушел вперед – он должен был приземлиться за пределами забора, огораживающего цель, и высадить группу, которая обеспечит безопасность и блокирует дорогу с обеих сторон. Еще два вертолета появятся чуть позже, один должен сбросить группу в пределах забора, из режима висения, другой – за забором.
Командир экипажа вертолета с позывным Кинжал-два переключил на себя связь с центром управления операцией.
– Листок, Листок, я Фонарь-два, пять минут до точки, у нас все штатно, прошу информацию по обстановке.
– Фонарь-два, пока все чисто, повторяю, все чисто, духов в ваших секторах нет.
– Листок, вас понял, продолжайте наблюдение.
– Фонарь-два, плюс, продолжаем наблюдение. Удачи вам там.
– Я Кинжал-один, цель идентифицирована, повторяю, цель идентифицирована. Наблюдаю активность, захожу на цель. Атака, атака, атака!
– Кинжал-один, левый борт готов!
– Кинжал-один, правый борт готов!
Люки по левому и правому борту малозаметного вертолета Кинжал-один, которые в положении «прорыва» были плотно задраены, сейчас были открыты, и в каждый из них смотрел ствол пулемета «ПКМВ», готовый огрызнуться огнем.

Борт вертолета «Ка-29С». Кинжал-два

«Ка-29С» – гибрид транспортного и ударного вертолета, с максимальным вооружением по возможностям поддержки десанта он не уступал «Ми-24» самых первых серий, но в отличие от «Ми-24» даже с самой тяжелой загрузкой он мог нести шестнадцать десантников. Сейчас, после переоборудования машины в малозаметный вариант, в первом и втором вертолете было по двенадцать спецназовцев группы «А». После нанесения удара по зданию и подавления огневых точек второй из них должен был высадить на крышу и во двор здания две специальные группы по шесть бойцов. Они должны были провести штурм здания одновременно с двух направлений, с крыши и со двора. В третьем вертолете были два снайпера, переводчик, кинолог с собакой и еще четыре бойца группы «А», группа резерва. После того как первый вертолет высадит блокирующую, а второй – штурмовые группы и прикрытие снайпера будет не нужно, третий вертолет должен будет совершить посадку на поле рядом с домом либо в ситуации противодействия высадить группу на тросах.
Перед тем как идти на эту операцию, связанную с глубоким проникновением на территорию чужого и, возможно, враждебного государства, они долго тренировались в «проникающих» полетах над территорией Таджикистана и Узбекистана и быстрой высадке десанта под огнем. Они знали, что объект могут защищать до двадцати боевиков, и были готовы к противодействию, отрабатывали это на учениях – с имитационными боеприпасами, естественно. Но жизнь, как обычно, поломала все планы быстро и сразу.
Подполковник ВВС Борис Савельев пилотировал второй «Ка-29С» почти на инстинкте, он работал на таком же вертолете восемь лет, из них четыре года возил спецназ и мог пилотировать вертолет в ночное время с закрытыми глазами. На голове его был специальный шлем с забралом, на котором отражалась информация от радара для полетов в сплошной темноте и одновременно информация от терморадара, интегрированного в систему прицеливания.
– Кинжал-два, я Кинжал-один, группу высадил. Отхожу на восток. Точка сброса свободна, противодействия нет.
– Кинжал-один, я Кинжал-два, тебя понял. Пошел на точку.
Объект, который он много раз видел на компьютерном мониторе – существовала трехмерная проекция этого объекта и прилегающей местности, – приближался, он обратил особое внимание на четвертый этаж здания – там было что-то вроде укрепленной огневой позиции, чтобы простреливать ведущую к дому дорогу. Но там никого не было, ни единого белого пятна.
– Тридцать секунд! – прокричал он в микрофон для десантной группы. – Готовность, штурмовое десантирование!
– Тридцать секунд, готовность!
Кто-то из ударной группы, которых он вез, отодвинул в сторону дверь десантного отсека. Подполковник маневрировал, призывая в помощь весь свой летный опыт, чтобы высадить группу именно там, где нужно.
В этот момент по крыше метнулась тень – они появились, как из-под земли! Потом здание озарила вспышка.
– Вспышка! Она летит к тебе! – позабыв всю процедуру связи, закричал пилот Лезвия-два, полковник Сабадаш.
Он дернул ручкой, слишком резко… и почувствовал, как вертолет проваливается назад. Коварный характер неотработанного, с нарушенной за счет модернизации вертолета развесовкой дал о себе знать самым худшим образом. Управление потеряно, лопасти больше не держат вертолет в воздухе – и он падает. Сбоку, почти впритирку с кабиной, пронеслось что-то, оставляя дымный след.
– Держитесь! Кинжал-один совершает жесткую посадку в районе с координатами…
Вертолет тяжело хрястнулся обо что-то хвостом, это частично уменьшило силу удара. Потом был еще один удар – такой, что содрогнулся вертолет. Капитан сильно ударился головой – так сильно, что расколол забрало шлема. Последнее, что он видел перед тем, как потерять сознание, красные трассы, летящие в небо.

Москва, Кремль. «Метро-2». Подземный командный центр. Сорок метров ниже уровня поверхности

Один из штабов операции «Копье» был организован в самом Кремле, то есть под Кремлем. Это была бывшая станция «Метро-2», построенная еще при Сталине, в девяностые годы она была расширена, новые помещения использовались для проведения совершенно секретных совещаний и управления особо важными операциями. Сеть «Метро-2» имела станции под всеми важнейшими объектами Москвы, и потому, когда участники совещания на площади Ногина решили отправиться в Кремль, они не вышли на улицу – они спустились вниз и сели в мотор-вагон, который и доставил их на станцию метро «Кремль». Кстати, в девяностые же убрали старый, видавший еще Сталина подвижной состав – теперь по «Метро-2» ходили обычные мытищинские поезда, правда, всего на два вагона.
Когда метровагон подошел к станции метро «Кремль», она, кстати, напоминала обычную станцию метро, только без эскалаторов (их заменяли лифты и аварийные лестницы) и без какой-либо отделки (голый бетон) – Президент СССР был уже внизу, в подземном командном центре. Помимо него там был председатель ПГУ КГБ…
Наверху, в помещении спецсвязи, находился Артамонов, начальник охраны Президента СССР, которому президент безоговорочно доверял. Срочную он отслужил в Афганистане, в десанте.
Пристроенное к станции «Метро-2» помещение было маленьким, места в нем было как минимум вдвое меньше, чем количество людей, которые набились в него. Вперед пропустили Президента, министра обороны, председателя КГБ, остальные встали за их спинами, почти у входа, не желая ничего пропустить из разворачивающейся перед ними на экране монитора драмы.
Видно было плохо. Различные оттенки черного и серого, потом – огни города, любой город даже ночью имеет источники света.
– Что происходит? – спросил президент.
– Они у цели, – почему-то шепотом сказал министр обороны, – они прорвались, Игорь Иванович…
Затем они увидели вспышку в центре экрана – аппарат фокусировался на цели. Опытный, не раз такое видевший министр обороны выругался сквозь зубы.
– Что-то не так?
– Похоже, они нарвались на сопротивление, – ответил министр…
Председатель КГБ взял трубку спутникового телефона «Алтай», начал набирать номер. Огонь не прекращался, всем показалось, что они видят один из вертолетов. Только министр обороны и, скорее всего, председатель КГБ смогли понять, что дело худо. Вспышки выстрелов были подобны искрам электросварки, и их было много. Очень много…
– Что там делается? У нас проблемы, да?
Председатель выслушал доклад, сказал только одно слово «действуйте». Положил трубку.
– Да, у нас проблемы. Они обстреляны, один из вертолетов уже на земле. Второй и третий совершили посадку.
– Что значит «на земле»? Что это, черт возьми, значит?! Он сбит?
– Совершил экстренную посадку, товарищи, причем во внутреннем дворе. Вероятнее всего, сбит. Второму и третьему удалось сесть, периметр не прорван. Они дали сигнал тревоги…
И в этот момент прервалась трансляция со спутника. Спутник ушел…

Борт вертолета «Ка-29С». Кинжал-три

Снайперскую группу, прикрывающую место высадки, составляли два снайпера. Все они находились по правому борту вертолета, люк был открыт. Первый снайпер поместил свое оружие в порт для пулемета, второй вынужден был устроиться у двери. Они еще не вышли на позицию, а кто-то уже увидел вертолеты и открыл по ним огонь из гранатомета. Они видели вспышку и серую полосу дыма – выстрел из «РПГ-7»…
– Плюс! «РПГ» – на час!
– Вспышка! Она летит к тебе! – крикнул по связи командир их вертолета, пытаясь предупредить коллегу об опасности.
Один из снайперов был вооружен винтовкой «ОЦ-03АС», другой – автоматом «АК-74М» с ночным прицелом и глушителем.
– На крыше!
Гранатометчик упал, не успев укрыться…
– Кинжал-два падает, он падает!
Только этого еще не хватало… 
– Третий этаж, балкон – контакт!
Света не было, но наблюдатель заметил движение на третьем этаже. Снайпер с автоматом дал короткую очередь…
– Цель… нейтрализована…
– Подтверждаю, цели нет! – доложил второй снайпер.
Ракета прошла мимо, это видели, но вертолет Кинжал-два со штурмовой группой исчез за высоким забором, было видно, как полетели обломки. Пламени, сопровождающего взрыв баков, не было видно. Хоть что-то хорошее…
– Листок, это Кинжал-три, Кинжал-три, мы над целью! Кинжал-два упал в районе цели, мы его не видим, повторяю, нет визуального контакта.
– Кинжал-один, это Листок, выйдите на связь!
– Листок, это Кинжал-один, нахожусь на земле, повторяю – нахожусь на земле. Кинжал-два, не наблюдаю, повторяю, Кинжал-два не наблюдаю.
– Кинжал-три, десанту готовиться к сбросу, десанту – на сброс! Все накрылось к чертовой матери!
– В точке сброса чисто! Сто пятьдесят! Сто тридцать!
Офицер «Альфы», командующий резервной командой и являющийся старшим по званию офицером на месте цели, сунулся в пилотскую кабину, он уже надел кевларовую балаклаву, на левый глаз опущен ночной монокуляр.
– Что там у нас?
– Сопротивление выше расчетного, Кинжал-два сбит. Уничтожили стрелка и ракетчика с «РПГ», но там могут быть еще.
– Черт…
– Фонарь-три, это Листок, Главный запрашивает возможность активизации плана «Б», повторяю, Главный запрашивает возможность активизации плана «Б».
– Листок, там сбитая Метла и двенадцать наших парней!
– Кинжал, вопрос – ты сможешь их забрать?
Мать их… 
– Листок, я иду на снижение, высажу десант на запасной площадке! Продолжаем операцию, повторяю, продолжаем операцию!
– Товарищ полковник!
– Готовь людей, я высажу их перед зданием!
– Постарайтесь как можно ближе, сэр!
– Черт бы вас побрал. Постараюсь…

Подполковник снизился настолько, насколько мог, и завис, не выпуская шасси и не касаясь земли. Вертолет мотало, он удерживал его ручкой управления, чувствуя, как с каждым покинувшим его спецназовцем вертолет становится легче.
– Десант на земле!
– Товарищ полковник, снайперы просят подняться повыше, чтобы прикрыть действия наземных групп огнем.
– Кинжал-один, это Листок, вопрос – что там у вас происходит?! Вы высадили резерв?!
Твою мать… 
– Листок, десант на земле, повторяю, десант на земле! Кинжал-два сбит в районе цели, повторяю, Кинжал-два сбит в районе цели. Сопротивление выше расчетного, нас обстреляли из РПГ.
– Кинжал-три, вопрос – вы можете держаться в воздухе? Доложите ваши повреждения!
– Листок, повреждений нет, мы можем держаться в воздухе, но думаю, что мне придется совершить посадку! Это надолго!
– Кинжал-три – всем позывным, мой снайпер доложил, что подавил еще одну огневую точку. Бортстрелок вести огонь не может, опасная близость!
Черт… На вертолете был пулемет, но единственными, кто мог вести огонь, оказались снайперы. Какого хрена тогда вообще пулеметы поставили…

Группа прикрытия

Здание было в нескольких десятках метров от них – странное, стоящее на отшибе, окруженное высоким забором неправильной формы. Вертолет, который должен был высадить штурмовые группы, вместо этого упал в самом периметре объекта, и еще неизвестно – были ли живы те, кто находился на его борту. Была слышна стрельба, и сам факт стрельбы внутри забора говорил о том, что хоть кто-то из штурмовых команд остался в живых…
Павлов принял решение действовать по обстановке. Оставив на дороге расчет ПКМ и снайпера, они побежали к зданию, точнее, к его укрепленным воротам. Капитан еще при планировании настоял на том, чтобы, несмотря на жесткие ограничения по весу снаряжения, средства взрывания были у каждой группы. Сейчас это решение, утвержденное со скандалом, позволило им продолжать операцию, а не топтаться перед дверьми как идиотам…
Бай, их сапер, приложил к дверям большой квадрат взрывного устройства, которое при подрыве передавало энергию взрыва на большую площадь и буквально вышибало ворота, а Фазлиев тут же приложил еще два заряда пластида, длинных и тонких, похожих на французские багеты. Весьма неудачное, кстати, сравнение для зарядов пластиковой взрывчатки…
Грохнуло, просверкнуло, повалил дым и пар – центральный заряд вышибал дверь специальным гелем на основе обычной воды: испытания показали, что такое взрывное устройство равномерно распределяет энергию взрыва на большую площадь и безопасно (в плане возможного образования осколков) для штурмовой группы, которая стоит у двери…
Горелов, оказавшийся на острие атаки, первым ворвался во дворик, тут же ушел в сторону, падая на колено и прикрывая прорыв остальных. Вертолет, который упал в этом дворике, дымился белым дымом, но все остальное было намного лучше, чем они предполагали. Видимо, большая часть штурмовиков выбралась с потерпевшего катастрофу борта, живыми и не покалеченными. Стена, которая отгораживала этот дворик от остального здания, преграждала путь штурмовикам, дверь была подорвана, за ней шла стрельба.
Павлов сообразил первым.
– Синие, за мной!
Синие изменили направление движения, дело в том, что был еще один проход – слева, у самой стены, он вел в длинный, насквозь простреливаемый коридор, по которому могла проехать машина. Соваться туда было рискованно, но сейчас это был единственный выход.
Один из Синих приблизился к двери. Оглушительно грохнул «Вепрь-12», сверкнуло дульное пламя.
– Есть!
Тяжелый удар по двери.
– Еще раз!
Новый выстрел, за ним еще один.
– Есть!
Дверь под ударом проваливается внутрь, и Синие оказываются в коридоре, шириной футов десять и длиной под сотню, удивительно, но в них не стреляют. Здесь допустили ошибку те, кто отвечал за безопасность комплекса: этот коридор был перекрыт тяжелыми и высокими воротами с двух сторон, получался своего рода тамбур, как в тюрьме. Но при этом ни на тех, ни на других воротах не было бойниц, и обороняющиеся во внутреннем дворике не могли ни просматривать, ни простреливать этот коридор. Но это они поняли только сейчас, самый опасный путь внезапно оказался самым безопасным. Со спутника этого не было видно…
Стена. Одну из стен этого коридора образовывала стена основного здания, особняка. Это было просчетом в системе безопасности, небольшим, но все же просчетом.
– Чисто!
Саперы прикрепили к стене здания второй, резервный подрывной комплект, способный пробить дыру в двери или стене. Теперь у них остался только один комплект для пробивания стен из четырех, если красная, штурмовая команда его не потеряла…
– Запал подожжен! Всем назад!
Грохнуло, в пыли спецназовцы бросились к образовавшейся в стене дыре.
– Вспышка!
В проеме грохнуло, они рванулись внутрь. Первым вломился Горелов, но среагировать не успел, возможно, потому что по ВУС был снайпером, и потому не слишком был хорош в ближнем бою. Это было что-то вроде холла, достаточно большого, но ход из него вел не вперед, а вправо. Развернуться он не успел – откуда-то из глубины дома прострочил автомат. Семь шестьдесят два против легкого бронежилета, да с близкого расстояния – смертельно почти всегда…

Поскольку план операции летел ко всем чертям, план прикрытия также поменялся. Теперь на прикрытие можно было выделить всего пятерых, считая переводчика, и все, что они могли, это перекрыть с обеих сторон дорогу, ведущую от абботабадского укрытия. Остальные бросились на штурм гостевого дома в поместье.
Переводчик с урду занял позицию на севере, с той стороны дороги, которая вела в город. Две пары бойцов залегли в поле, по обе стороны от дороги – один пулемет прикрывал подход от училища, другой – со стороны города.
Несмотря на темное время суток, начала собираться толпа. Переводчик на урду приказывал им уходить, потому что здесь идет полицейская операция. Пока ему верили…

Про внутреннюю планировку здания толком не знал никто и ничего – никаких строительных чертежей, обязательных в цивилизованных странах, здесь не было и в помине. Оставалось надеяться, что полученная ими в ходе многомесячных усилий тренировка по ближнему бою поможет им остаться в живых и выполнить задание. Никто из них не знал, сумеют ли они выбраться отсюда живыми, но пробивались наверх.
Оказалось, что наверх ведет лестница, высокая и широкая. На каждом этаже лестница выходит в помещение, широкое, что-то вроде холла. Тут же группируются входы в комнаты. Планировка была простая – одна из самых простых, какие только возможны, очевидно, что архитектор не планировал ближний бой в этом здании. Основное сопротивление в главном здании было подавлено на первом этаже, убив двоих и потеряв одного, они выскочили на лестницу. Стали подниматься наверх, прикрывая друг друга и постоянно сменяясь на острие атаки.
Между вторым и третьим этажом их обстреляли – какой-то бородач высунулся из-за двери и пустил очередь из «калашникова», почти не целясь. На острие теперь был Юнус – он прикрыл всех и сам получил три пули, две из которых сумел задержать бронежилет. Следующим шел Мурадов, он убил или тяжело ранил бородатого ответной очередью и остался с раненым Юнусом.
Теперь первым шел командир, капитан Павлов, вторым, за ним – старший лейтенант Горелов. Оба они были вооружены автоматами и готовы к любым неожиданностям. На третьем этаже они увидели, что все двери там закрыты.
К ближайшей от лестницы двери они поднялись почти бегом. Это было опасно, но другого выхода не было.
– Три – два – один!
Дверь на вид была прочной. Капитан выстрелил в замок двери и пинком открыл ее, а старлей забросил внутрь светошумовую. Оба отпрянули, чтобы стены защитили их от воздействия. Громыхнуло…
Первым шел Горелов, он увидел пятерых, похоже, что гражданских, трое из них были женщинами. Ни один из мужчин не был Пешеходом, по возрасту слишком молоды. Двое на пятерых – слишком много, да еще три женщины. Приказа брать только живым не было, но и убивать баб было как-то не с руки.
Горелов, выпустив автомат, схватил сразу двоих – ошеломленные взрывом и вспышкой, они не сопротивлялись. Он знал, что нужно делать в таких случаях, прежде всего блокировать руки, чтобы невозможно было активировать пояс шахида. Он бросился на женщин с размаху и повалил их на пол, прикрывая собой и блокируя им руки. В этот момент загремели выстрелы…

Разбираться было не с руки. В комнату ввалился Мурадов, затем Ли – они зачистили последний этаж. Мурадов крикнул: «На третьем чисто!» – в то время, как капитан вязал руки женщине, которая попала под огонь и осталась в живых. Она была ранена и стонала.
Ли подошел к лежащему Горелову.
– Помогу.
Вместе они связали еще двух оставшихся в живых женщин. Горелов недоуменно посмотрел на Павлова, тот ничего не ответил, но и не отвел глаз.
В комнату вошел еще один сотрудник, и один оставался у двери. Места уже не было…
– Выводите баб отсюда! Давайте, давайте! – заорал Павлов.
– Сделали?
– Здесь пусто! Это пустышка!
Горелов взял одну из женщин, пошел на выход, держа ее под руку, как раненую. Той было лет сорок-пятьдесят, и она сопротивлялась…
– Ла тхааф, – сказал лейтенант, когда вывел женщину из помещения и повел ее по лестнице.
Женщина не ответила, и лейтенант понял, что она оглохла от взрыва.
Кто-то прошел наверх, они посторонились. Лейтенант вывел их во двор – и сразу же за ним вынесли черный мешок для трупов…

Штаб операции, позывной «Листок». Анна

– Внимание, говорит Кинжал. У нас изменение планов, изменение планов, – прозвучало наконец в эфире.
Востротин выругался. Изменение планов – кодовое обозначение провала. Бен Ладена в здании нет.
– Переключайте на меня!
– Так точно, есть!
Оператор перевел канал связи на генерал-полковника.
– Внимание Кинжалу. Действовать по плану «Точка», немедленно! Сматывайтесь оттуда, бегом! Всем позывным Кинжал – приказ покинуть территорию Пакистана, немедленно!
– Товарищ генерал, Москва на спутниковой!
Генерал отмахнулся.
– Точка – удостоверьтесь в том, что все получили этот код! Запросите каждую единицу!
– Есть.
Про себя генерал подумал, что все вышло относительно удачно – отвечать ему, но он с радостью возьмет все на себя. Он и так в отставке – уйдет снова…
– Всем группам Кинжал, подтвердите точку. По очереди.
Кто-то дернул генерала за рукав, он даже не обернулся. Дергать генерал-полковника за рукав вообще чревато, если вы, конечно, не маршал. Востротин сделал вид, что не обратил внимание, но действие повторилось.
– Что?!
– Товарищ генерал! Срочная информация по нашей линии. Пешеход у них, они просят задержать взлет Кинжалов.
– Что?! Как понять?
– Наш сотрудник утверждает, что бен Ладен у них. Его везут в сторону цели, просят пропустить открытый джип защитного цвета.
Черт…
– Кинжал, оставайтесь на месте, ожидайте инструкций. Точка – отбой, точка – отбой.
Востротин повернулся к невзрачному на вид представителю ПГУ КГБ.
– Что вообще происходит?!

Абботабад

Да… вот так вот все и было. Я и представить себе не мог, к чему приведет моя задумка представиться суннитским террористом из Ирана, взорвавшим штаб-квартиру стражей исламской революции в Захедане. Дело в том, что легенда была очень правдоподобной, она объясняла и то, почему я так гашусь – стражи не простят гибель их собратьев, и то, что у меня есть деньги – это могли быть деньги Аль-Каиды, которые я утаил.
Но кто мог подумать, что бригадир Фарах притащит в дом ко мне самого Осаму бен Ладена…
А дело было так.
Сама доразведка местности была завершена, я поставил приводной маяк в куче мусора, которая расположена неподалеку и от военного училища, и от предполагаемого дома бен Ладена (кстати, представляю, что было бы, если бы напротив Новосибирского командного или Рязанского воздушно-десантного кто-то устроил бы свалку), немного пофотографировал с разных ракурсов, сделал несколько облетов беспилотником (беспилотник был маленький, а время было пятничное, так что во время намаза никто ничего не заметил), отправил все полученные данные в Москву – несколькими частями, так как сам по себе пакет был очень большой. Больше мне ничего не оставалось, кроме как сидеть и ждать – на крайний случай моя вилла станет аварийной точкой сбора для коллег, с нее мы уйдем в горы и перейдем границу. Граница тут совсем близко.
Я несколько раз ездил в Пешавар. В одну из таких поездок, убедившись, что за мной никто не следит, я купил два автомата «АКМ» и солидный запас патронов к ним. А также несколько местных кинжалов. Автоматы здесь делятся на три категории. Первая – это местные поделки из Дарра Адам Хель, они делаются на подпольных фабриках и выдерживают от пятидесяти до двухсот выстрелов, но стоят оптом пятьдесят долларов США. Вторая категория это Китай, он стоит подороже – долларов триста, но тысячу выстрелов должен выдержать. Третья категория – это советские трофеи, цена на них начинается от семисот-восьмисот долларов, несмотря на то что они подержанные. Но это – советское производство, гарантированный ресурс десять тысяч, и по опыту он хорошо перекрывается. Конечно, я купил советское оружие – из расчета, если пацаны потеряют свое. Еще я каждый раз, покупая себе еду, брал больше, чем нужно, таким образом, я сделал несколько походных пайков: сухое мясо, сухие лепешки, чай. В Афганистане бывало и так, что питались разведенной в кипятке мукой, так что такой паек – роскошь. Еще я купил, тоже не сразу, несколько местных пуштунских костюмов и китайских спортивок черного цвета – тут в них всякая шпана ходит.
Короче говоря, подготовился.
Час «Ч» я ждал на день раньше, но получился облом, видимо, по погодным условиям. Я и сам видел, что погода ни к черту – ветер, потом дождь пошел. Получилось, что полночи не спал. На следующий день погода была получше…
Точное время проведения операции я не знал, мог только предполагать. Уселся на третьем этаже наблюдать и тут услышал звук машины. Едва успел привести все в порядок – машины уже заезжали во двор. Черная, бронированная «Тойота» бригадира, следом – армейский внедорожник. Это был открытый «Мицубиши Паджеро» третьего поколения, длинный, полный кабриолет, только дуги безопасности. В машине было четверо бойцов, судя по автоматам «МР5» – какое-то элитное спецподразделение.
П…ц – только и успел подумать. Провал, и даже сигнал опасности не успеешь послать.
Но я ведь был куосовский. А КУОС – помимо прочего, учит здоровой наглости. Говорят, что некоторые преподаватели КУОС внаглую, по левым документам, отслужили в армиях стран НАТО – и вряд ли это совсем уж поклеп. В качестве учебных заданий нам поручали подорвать оборонный завод, или воинскую часть, или стратегический мост, а чтобы веселее было, давали ориентировки на сбежвших зэков. И ведь выполняли задания! В таком деле как раз без здоровой наглости не обойтись – если по кустам гаситься, найдут обязательно, ведь вас несколько человек, а их тысячи, тех, кто тебя ищет. Выкручивались, как могли – и на уголовных малинах жили, и честных вдов соблазняли. А как ты хочешь? Задание должно быть выполнено, а как именно – никого не интересует.
И потому я не стал прыгать в окно и лезть через забор. А внаглую вышел к гостям.
– В чем дело? – недовольно сказал я на отличном фарси. – Что вы здесь делаете?
Мне прилетело, но несильно, а слишком ретивых спецов остановил резкий оклик бригадира…
– Прошу прощения, Али… – ответил бригадир на том же языке, что и я, – но я вынужден воспользоваться этим домом. Происходит нечто непредвиденное…
– Что происходит? – нервно поинтересовался я. – Война?
Вопрос был более чем актуальный – граница в пяти минутах лета, и если война, то бомбы сюда посыплются с минуты на минуту. Возможно, атомные бомбы.
– Нет, не война…
В это время телохранитель-водитель бригадира помог выбраться из машины старцу с длинной, седой бородой. У него было несколько удлиненное, лошадиное лицо, нездоровая, желтого цвета кожа и глаза пророка.
– Шейх! – воскликнул я. – Вы привезли шейха, бригадир?!
– Тише! – осадил бригадир. – Нужно его спрятать. На время. Сюда идут русские…

Человек, который организовал взрывы в Ленинградском метро, сейчас находился в нескольких метрах от меня. Всего в нескольких метрах от меня.
Меня поразило, насколько он был высоким, он был выше меня, и это при том, что у меня рост – метр восемьдесят семь, значит, у него – не меньше, чем метр девяносто. В свете ламп стало ясно, насколько он нездоров: белки глаз желтые, а каждый, кто прошел Афганистан, знает, что это значит, кожа тоже желтая, сухая, борода седая, спутанная. Он передвигался с трудом, его поддерживала женщина – явно молодая.
Мы устроили шейха на первом этаже – как раз в то время, когда со стороны военной академии послышался шум. Я посмотрел на бригадира.
– Русские пришли за ним, Али, – подтвердил он, – это русские.
С…а. Кто-то продал. Скорее всего, в Джелалабаде. О другом не хочется и думать. 
– Бригадир, вы помогаете шейху? – спросил я.
– Да, Али, помогаю. Наша страна погрязла в безверии, в воровстве. Только шариат спасет нас.
– Аллаху Акбар, – сказал я.
– Мухаммад расуль Аллах.
– Я посмотрю, что происходит.
– Только не выходи на улицу, Али. Тем более, солдаты все равно не пустят. На улице слишком опасно. Нам надо дожить до утра…

«Глок-17» с глушителем и лазерным прицелом был спрятан у меня в доме, это мое основное оружие. Я загнал в него длинный, на тридцать два патрона магазин и передернул затвор.
Аллаху Акбар, говоришь… 
Одно из окон ground floor открывалось. Я медленно, стараясь не скрипнуть, не нашуметь, вылез из дома и оказался за спиной одного из солдат охраны. Он стоял спиной ко мне, я прицелился и выстрелил один раз по красной точке. Солдат упал вперед, автомат немного стукнулся об стену, но земля поглотила звук.
Я быстро перебежал вперед, на угол, прицелился с колена. Такого подарка от судьбы я даже не ожидал – все трое стояли у машины, курили. Как стояли, так и повалились, как сбитые кегли. Для питомца курсов в Балашихе это даже не задача… так, упражнение.
Схватил «МР5» убитого солдата, забросил его на спину, пусть будет, мало ли. Остались только четверо – сам бригадир, его водитель-телохранитель, шейх и его женщина, видимо, жена.
Если я пойду через дверь, они насторожатся, услышав, как открывается дверь. Выбора у меня не было.
Потому я забрался обратно в дом через то же окно. Прислушался. Было тихо, только радио – вместо песен давало шум помех…
С порога гостиной я открыл огонь.
Первым я застрелил водителя (в голову), потом женщину (тоже в голову, а вдруг это шахидка?!). Бригадир попытался выхватить пистолет, но не успел, я выстрелил ему в живот, и он упал с дивана, болезненно скорчившись. Я перевел пистолет на шейха Осаму.
– Ленинград, – сказал я по-русски.
Шейх спокойно смотрел в дуло моего пистолета, губы его шевелились – он читал молитву…
И я решил в него не стрелять. Нет, не буду стрелять.
Это слишком просто – пристрелить его как собаку, и уносить ноги. Слишком просто, а самое главное – не так, как должно быть. Нельзя так. Он – преступник. Убийца. Его надо доставить на территорию Советского Союза и там судить. Советским судом. Сессией Верховного суда, как Пауэрса. Публично. По советским законам, потому что он убил советских граждан. И расстрелять тоже по закону.
Все по закону. И только по закону.
Бригадир был еще жив – ранение в живот очень болезненное, но несколько часов его еще можно будет спасти. Раненные в живот умирают либо от заражения, либо от потери крови. Многое будет зависеть от того, успеем ли мы к вертолету. Если успеем, то бригадир выживет, советские медики окажут ему помощь. Зачем оказывать ему помощь? А затем, что у советской разведки к бригадиру ИСИ, который тайно помогает Осаме, будет масса вопросов.
Вертолеты были еще здесь, я это знал, и у меня есть машина. Бронированная машина и джип. А если не получится, то придется переходить границу с Индией пешком или вызывать группу эвакуации, что станет возможно после того, как снимут глушение. Но я уверен, что дойду. И выведу того, кто убивал в Ленинграде.
Мы уже победили.
Я показал пистолетом на дверь.
– Идите туда, эфенди. И не заставляйте повторять дважды…